Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Дурак!

Он машинально притормозил, обернулся к ней, посмотрел растерянно: в каком, мол, смысле понимать? Перед «москвичом» тотчас образовалось пустое пространство. Донесся сигнал. Еще сигнал. Одна за другой машины стали объезжать «москвича», стараясь догнать уходящий поток, заполнить звено порванной цепи.

— Неужели ты думаешь, — сердито проговорила Татьяна, — что дело только в твоей матери? А я? Ты спросил меня: нужно ли говорить с ней? Она приходила к Дарье Ивановне, и потом Дарья Ивановна устроила мне настоящий концерт. Тетка считает меня чуть ли не потаскухой, разбивающей чужие семьи. Она думает, что и к Дугину я хожу не ради Полины. Она даже сказала, чтобы я подыскивала другую квартиру. А ты: все решено! Что решено? Кто просил решать за других?..

— Что ты говоришь, одумайся!

— Я давно все обдумала. Это тебе не приходило в голову спросить меня. Полагал, как решишь, так и будет. Ошибаешься! Решай о себе, а обо мне позволь самой подумать. Мне советчики не нужны. — Она вспомнила стыд и боль, когда Варвара Петровна вызвала Татьяну в конторку, стала говорить о Клавдии, косые взгляды Клавдии, разговор с Настей Свистелкиной — все это пришло на память, сваленное воедино, общей массой. Шумели и поскрипывали машины, объезжающие «москвича», а ей казалось, что это в голове у нее так шумит, грохочет что-то, и если она сейчас не успеет сказать все, что думает, так уж никогда больше не расскажет.

Откуда-то появился милиционер. Василий открыл дверку, сказал ему что-то, тронул машину. Снова поплыли дома справа. Снова поток нес их от перекрестка к перекрестку, заставляя останавливаться перед красными огнями светофоров и пробегать мимо зеленых огней.

Она еще говорила какое-то время, что сама способна решать свои дела, и Василий молчал.

— Мне пора домой, — сказала Татьяна, видя, что они заехали слишком далеко и надо возвращаться.

Он немедленно свернул в улицу, где было меньше машин, добавил газ.

Больше говорить оказалось не о чем. Татьяна отвернулась к стеклу дверки. Неужели он так равнодушно принял ее отказ? Может, он сейчас думает, что действительно зря спутался с Татьяной, поссорился с Клавдией, с матерью; не лучше ли набраться смелости и отступить, повернуть колесо назад. У него для этого достаточно оснований — Татьяна сама настаивает на полном разрыве. Он пытался встречать ее, посылал ей записки, наконец, эта прогулка в машине, разговор. Понятно, он что-то скажет, когда она откроет дверку и будет уходить. Бросит в спину какую-нибудь колкую фразу. Или раньше, еще по дороге.

«Москвич» круто свернул влево и пыхтя попятился, осторожно втискиваясь между другими машинами. Скрипнули рессоры, Василий протянул руку, повернул ключ зажигания. Наступила тишина. Потом он показал на знак, укрепленный на телеграфном столбе, и сказал:

— Здесь специальное место для стоянки.

Что же дальше? — подумала Татьяна. — Решил сходить за папиросами?

— Видишь ли, я не могу вести машину и говорить с тобой, — сказал он серьезно. — Потому и остановился.

— Надолго?

— Нет. На десять минут. Можешь проследить по часам.

Видно, не так много хотел он сказать, потому что достал папиросы, спички, положил все на колени, словно у него была уйма свободного времени и торопиться совсем не стоило. Закурил. Потом вынул какую-то бумажку, посмотрел, сунул в карман. Он молчал, по крайней мере, еще минуты две, пока сказал, скорее про себя, только получилось вслух:

— Нет, без тебя я просто не смогу жить. Все эти неприятности — чепуха. Они пройдут. Надо смотреть дальше. А дальше — это только вместе с тобой.

Он не дал ей ответить, слишком быстро повернул ключ зажигания, нажал на стартер, вырвал «москвича» из машин и погнал в сторону дома. Он вел машину совсем другими улицами, где не было скопления транспорта, обгонял грузовики, проскальзывал под боком у автобусов. Татьяна сидела как пьяная, качаясь из стороны в сторону от лихих поворотов машины, удивляясь, на какую прыть способен этот маленький «москвич», если его подгоняют. Переднее сиденье было не столь широким, чтобы могли свободно помещаться два человека, и качаясь, она задевала плечом Василия.

Неужели он так ничего не понял из ее слов, нисколько не обиделся на нее, думала Татьяна. Странный человек. Что же еще ему сказать? Как втолковать, что это совершенно пустая выдумка — быть вместе!

— Вася! — неожиданно для себя, она положила руку на его плечо. Он так резко затормозил, что Татьяна чуть не ударилась лицом о ветровое стекло. — Забудь все, Вася, все, что было, — сказала устало, стараясь придать голосу сердечность. — Не надо помнить, Вася!

— Хорошо, — ответил он, не веря своим словам. — Только я никогда ничего не забуду. Этого забыть нельзя. Даже на том свете, — добавил, подумав, он. — Я не стану надоедать тебе, но буду ждать тебя — год, пять лет, сколько угодно. И ты придешь ко мне, я знаю, — это прозвучало как пророчество.

Он остановил машину на площади, у автобусной остановки.

— Спокойной ночи, Вася, — сказала она, легко тронув его за руку.

— До свидания, Таня, — он ответил так, будто они расставались до завтрашнего утра или вечера.

6

Ей пришлось стать сортировщицей. Она восприняла это почти как должное, словно и не говорила начальнику отдела кадров: «Нет, нет, я не согласна». Ей даже подумалось, что все идет к лучшему. У Надежды в самом деле ничему не научишься, только время зря проведешь. Придется подождать возвращения Варвары Петровны, она найдет к кому прикрепить для обучения. И с отделом кадров ссориться не следует. Ничего не случится за четыре месяца, пока Дударева вернется из декретного отпуска. А там видно будет.

Татьяна пробиралась к дому Дугина кружным путем: от переезда по линии, затем тропкой мимо крайних домов улицы. С возвращением из деревни Дарьи Ивановны Дугин совсем перестал заходить.

— А ведь я только что от Поли! — радостно проговорил он, встречая Татьяну. — Господи, какое счастье, совсем она здорова!

— Что говорит доктор?

— Вот человек! — воскликнул Дугин, прежде чем ответить. — Благороднейшей души! Как брат родной. — Последнее время он все больше терял жалостливую святость в разговоре, становился таким, каким был, вероятно, раньше, много лет назад — самим собой. — Будет, говорит, жить! Она, Поля-то, знаете, Татьяна Ефимовна, совсем как ребенок. Как только на свет произошла.

— Видели ее?

— Как же! Беседовал сколько. Прижалась ко мне так, — неуклюже показал руками, только лицом выдавая радость, — говорит: не уходи, Коля! Раньше она меня завсегда Колей звала. Не уходи, говорит. Так и сказала! Мне, говорит, плохо без тебя. Я, говорит, каждый день тебя жду… Вы с работы?

— Да.

— Посидите, сейчас Маня придет, обед сготовит. Ушла погулять