Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

было так отчетливо, что Татьяна невольно приподняла голову. Будь дома Лена… Лена! Дочь сейчас спит и совсем не знает, что матери так тяжело. Вот она приняла горячее участие в судьбе Дугина. Совсем не потому, что кровно заинтересована в его будущем. А почему? — спросила себя. И горько улыбнулась в душе: чтобы не быть одной. Когда-то она искала покоя. Она нашла его в доме Дарьи Ивановны. Но покой со временем принес одиночество. Возвращение Дарьи Ивановны не нарушило одиночества. Она растеряла почти всех своих добрых знакомых — Варвару Петровну, Акопа Ивановича, Клавдию, Василия: один забыли ее, от других сама отказалась. И осталась одна.

Капли падали и падали. Донесся слабый голос петуха. Это было так неожиданно, что поверилось лишь когда петух пропел второй раз. Откуда он мог взяться на сонной, почти мертвой по ночам городской окраине. Петушиное пение повернуло мысль в сторону. На память пришла Каменка. Но помнилась она не такой, какая была на самом деле, а двумя рядами домишек под камышовыми крышами обочь пыльной дороги, которые она видела на фотографии у Клавдии. Татьяна устыдилась, что только теперь подумала о Григории, после всех, в последнюю очередь. И подумала так, как думают о чем-то рассказанном, но не увиденном своими глазами — слишком расплывчато. При всем ее желании Григорий не появлялся в воображении отчетливо. Она не видела его почти год, а те фотокарточки, которые иногда попадали в чемодане под руку, только путали память — на них он был совсем молодой, к тому же в армейской форме, слишком чужой и далекий.

Она слышала, как проснулась Дарья Ивановна. Весь вечер накануне старуха была чем-то расстроена: молчала, поглядывала на Татьяну косым настороженным взглядом, будто пустила на ночь незнакомого человека и опасалась его. Татьяна пришла поздно и скоро легла в постель, иначе Дарья Ивановна определенно рассказала бы, чем она недовольна. И вспомнила — у нее была гостья! Когда Татьяна подходила к дому, из калитки вышла женщина; молодая или пожилая она не разобрала в темноте. Как раз в тот момент, когда женщина прикрывала за собою калитку, Татьяна оступилась и упала.

Скрипнула кровать. Дарья Ивановна опустила на пол босые ноги. Они виднелись в темноте двумя гипсовыми слепками, долго валявшимися без нужды в сарае — мутно-серыми от пыли и сырости. Слепки прошагали на кухню, унося на себе такое же мутное нагромождение человеческого тела. Загорелся свет. Татьяна притворилась спящей. Ей не хотелось вставать, о чем-то говорить с Дарьей Ивановной, выслушивать уличные новости, в которых никогда не было чего-либо стоящего. Но Дарья Ивановна так громко стучала совком, выгребая из плиты золу, затем чайником, кастрюлями, что могла разбудить кого угодно.

— Не выспалась? — спросила она, как только Татьяна поднялась с постели. В голосе Дарьи Ивановны прозвучало не сочувствие, а открытая насмешка.

— Сегодня пели петухи! — делая вид, что не заметила этих недобрых ноток, ответила Татьяна. — Как в деревне.

— Спать не дали.

Татьяна промолчала.

Наступление началось, и Дарья Ивановна теперь не могла удержаться:

— Что-то ты зачастила к этому рыжему.

— У него жена в больнице, — ответила Татьяна.

— Его жена?

— Да.

— А тебе какое дело?.. Это та самая шмакодявка сковырнулась? Слава богу, домолилась!

— Она тяжело больна.

— Так ты что: вместо жены у него пока?

Татьяна остановилась, будто ей дали пощечину. Неужели Дарья Ивановна могла подумать такое!

— Как не стыдно, тетка Дарья!

— Чего бы это мне было стыдно! Ты бегаешь, а я буду глаза от людей прятать — интересное дело.

— Бегаю! — с обидой проговорила Татьяна. И подумала: что же теперь с тобой сидеть сутками? Но сказать этого она не могла.

— Перешла бы к нему на квартиру, чем каждый день тропку протаптывать. Ноги заболят.

— Да вы что в самом деле! Уж не думаете ли всерьез, что я хожу к Дугину?

— Всякое придет в голову, когда послушаешь.

— Меньше слушать надо, — Татьяне не хотелось затевать ссоры, но и молчать не стоило. Промолчи, подумает, что виновата.

Дарья Ивановна села на край табуретки: плохой признак, грозящий длительным и неприятным разговором. Однажды такой разговор уже был, вот так же поутру, на второй день возвращения Дарьи Ивановны из деревни. О Василии. Началось со злополучных перчаток. Татьяне удалось тогда выкрутиться, может, и убедить тетку, что ничего особого между нею и Василием не было и нет.

— Сядь-ка, — сухо приказала Дарья Ивановна. — И расскажи все, что ты думаешь делать в дальнейшем.

Татьяна непонимающе поглядела ей в глаза. В тишине было слышно, как отчетливо шлепались в лужу за окном редкие капли с крыши.

— Вот и расскажи, — напомнила Дарья Ивановна.

— О чем? — Татьяне вдруг пришли в голову слова следователя: «Расскажите все, что вы знаете о Григории Высотине».

— Встречаешься со своим водителем?

Ах вот о чем надо рассказать! Но разве это относится к будущему, к «дальнейшему», как сказала Дарья Ивановна. Нет, она с ним давно не встречается.

— Что же он сохнет по тебе?

— Кто?

— Водитель твой!

— Не пойму я вас, тетка Дарья, к чему разговор.

— Отчего же понимать перестала? Такое понимать — простое дело. Невесту бросил, дома не ночует, под окнами прохаживается, вроде в караульные нанялся, — чего не понять? Это мне надо удивляться, непонятные виды делать, а тебе все должно быть ясным. Раз ты провела меня, дуру старую, когда с Леной на свои гулянья уходила. Второй раз обдурила, сказку выдумала про серого бычка — когда перчатки я нашла. И опять пыль в глаза пускаешь! Не-ет, дорогая, не верю я тебе, ни единому слову. Не пойму и теперь: к рыжему бегаешь почитай кажен день или рыжий только ширмой у тебя нанялся служить!

Она била и била Татьяну словами, но они как-то странно пролетали мимо, не задевая ее. Вероятно, потому, что Татьяна не могла догадаться, что послужило причиной для этого разговора. Она молча смотрела — даже с некоторым интересом, — как после каждой фразы тетка заглатывала ртом новую порцию воздуха, но старые порции не выдыхала, словно они растекались по организму, заполняя пустоты.

— Долго смотрела я на тебя, матушка, глаза заболели. Молодая, разумею, да ведь надо не только о себе помнить… В мои годы такого позора я терпеть не стану, так и знай. Мы, бывало, молодые тележного скрипу боялись, а вы очень уж норовистые стали.

— Да скажите наконец что случилось?

— Ты мне скажи! — немедленно ответила она. — Ты скажи!

— О чем?

— О славе, что привела в мой дом! — она не кричала, но получалось у нее хуже, чем бы кричала, — острее, больнее. — Дожила, что начальству на тебя жаловаться ходили.

— Кто? —