Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

Вероятно, они собирались убить женщину, которая бежала впереди. Но рядом с ней уже стоял Христос. Он поднял руку, остановил толпу и что-то говорил. Видно, то, что было написано внизу: «Кто из вас безгрешен, пусть бросит в нее камнем».

— Садитесь, Татьяна Ефимовна, — предложила женщина. — Маня! — сказала она в дверь. — Готовь на стол.

Дугин говорил, что живет один, и Татьяна недоумевала, какое отношение имеет к дому эта женщина и Маня, распоряжающиеся на правах хозяек. Женщина была полна, даже грузна для своего среднего роста. Особенно эту грузность подчеркивала слишком большая грудь. Однако лицо у женщины было волевое. Маню Татьяна не успела разглядеть. Бросилось в глаза лишь то, что у девушки не совсем здоровое лицо, какое-то серое, отечное.

— А это та Варвара, — сказала Надя, показывая на очередную картинку. — Великая мучительница.

— Великомученица, — поправила женщина.

— Я знаю ее, Александра Тимофеевна. Вы мне рассказывали.

Но женщину больше интересовала Татьяна. Она несколько раз поглядывала на нее, вроде мельком, но со вниманием. Татьяна тоже отметила про себя, что женщина здесь не случайный гость: Надя знает ее имя и отчество. Когда Татьяна села, женщина взяла стул, поставила рядом, опустилась на него со вздохом. И сразу же сказала:

— Тяжело, когда ребенка нет дома. Как она там, Татьяна Ефимовна, Лена-то, поправляется?

— Лежит, — ее подкупил участливый голос.

— Домой не думаешь забирать?

— Рано еще.

— Да. Лишь бы дело на лад шло. Я, правда, не совсем доверяю этим врачам. Сколько у них больных, не уследишь за всеми. Дома всяк час на глазах.

— Была дома, да хуже стало.

— День на день не совпадает, — заметила женщина. — То погода отзывается, то продует где. Мне тоже говорили: ложи Маню в больницу. Ничего, бог миловал, сама не хуже выходила.

Значит, Маня — дочь Александры Тимофеевны, подумала Татьяна. И спросила:

— Что с ней было?

— Кто знает! Простуда приключилась. Потом водянка пошла по всему телу. С год не поднималась.

— А теперь?

— Бог миловал, пронесло. Малость прибаливает, да против прошлого сравнения нет.

— В хроническую перешло?

Татьяна расспрашивала излишне подробно не потому, что ее очень интересовала болезнь какой-то Мани или сама эта Маня. Если бы она знала, что Дугина нет, она определенно зашла бы позже, или вообще не стала бы заходить. Она чувствовала, что Александра Тимофеевна слишком пристально ощупывает ее глазами.

Надя нашла что-то интересное, воскликнула:

— Гости собрались! Посмотрите сколько, Александра Тимофеевна!.. Один какой пузатый.

— Что ты говоришь так, Надюша! Нельзя. — Она поднялась, взглянула через плечо, погладила девочку по голове: — Это тайная вечеря. Ученики собрались ко Христу. Позвал он их.

— Почему они с бородами?

— Взрослые, потому. А этот — Иуда. Он и показал врагам Христа.

— Вы говорили мне про Иуду. Дядя Павел, что ушел от нас к мирским, он Иуда.

Александра Тимофеевна была захвачена врасплох этим признанием. Но не растерялась, изобразила улыбку и скороговоркой, полушутливо оправдала промах Нади: мол, дядя Павел по-другому Иуда, что ушел и стал неправильно рассказывать о братьях и сестрах.

— Глупа еще, — обернулась к Татьяне, кивая на Надю. — Все ей надо знать. А ума, — показала палец, — с ноготок. Муж-то пишет, Татьяна Ефимовна? Сколько их там, страдальцев! Одного недавно ни за что покарали, как есть ни за что. — Ее груди волнами переливались под кофтой. — Две или три булки хлеба нашли в корыте у поросят. Что ж из того! Купленный хлеб был, магазинный, не краденый. Если у человека корм израсходовался?.. Покарали. Год тюрьмы. — Подумала, посмотрела перед собою, как бы в пустое пространство, где совершенно не на чем задержаться взгляду, родиться новой мысли, и сокрушенно повторила: — Шутка сказать — год тюрьмы. Просто год прожить — и то труда сколько. А им, страдальцам, тот год за век кажется… Маня! Собрала на стол?

— Брата Николая не будем ждать? — спросила из кухни Маня.

— Как же! Он подойдет. Картошку пока придержи в загнетке. Ставь хлеб, посуду.

— Чашки или стаканы?

— Господи боже мой! — поднялась Александра Тимофеевна. — Что есть, то и доставай, — проговорила на ходу, отправляясь на помощь Мане.

Это тоже не ускользнуло от Татьяны: Маня не часто хозяйничает в доме Дугина, не знает, что брать из посуды для стола.

Так образовалась цепочка открытий. Первое из них — Татьяну здесь знают. Не только хозяин дома, но и еще кое-кто, в частности, Александра Тимофеевна и Маня. Знают и о ней: Лена больна, муж в тюрьме. Второе: религия в доме прочна и нерушима. Надя говорит о Голгофе, о Варваре-великомученице. С нею занимаются, достают для нее особые книжки с рисунками религиозного характера. Кто-то из «братьев» порвал с сектой — дядя Павел, — его стали звать Иудой: в секте есть трещина. Маня болела водянкой, «выходили» дома — к врачам баптисты не обращаются, считают грехом. Выживет человек, значит бог помог, скончается — тоже воля бога. Все от бога, люди не должны вмешиваться в его дела и заботы.

Но все это подумалось как бы само собою. Татьяне было совершенно безразлично, что какой-то Павел наречен Иудой, что ее знала Александра Тимофеевна и говорила будто со старой знакомой. Не иначе как Дугин рассказал этой женщине о Татьяне. Только одно вызвало некоторый интерес: как же они теперь поступят с Полиной? Ведь Полина лежит в больнице, набирается «мирских» грехов. Вряд ли с нею врачи станут толковать о боге. Если и станут, то определенно не в пользу религии. И спросила, когда вошла Александра Тимофеевна:

— Полю-то в больнице навещаете?

— Ходим. Николай Михайлович заботится.

— Хоть бы вылечилась, молодая еще. И дите к тому же.

— Дите не без присмотра, — отвечала Александра Тимофеевна. — Дите и без нее проживет.

Вошел Дугин. Надя медленно отодвинула книжку, бросилась к отцу. Что-то шепнула ему на ухо, полезла в карман пиджака. Татьяна вспомнила, как Дугин приходил к Полине, тихонько совал девочке хлеб и колбасу, получая в ответ благодарный взгляд Нади. Прикармливал, как настоящего зверька, которого ему так хотелось сделать ручным. И это вышло. Несчастье с Полиной еще больше укрепило отношения между отцом и дочерью. Что же будет, когда вернется из больницы мать, подумала Татьяна. Опять грязный угол за плитой для Нади, молчаливая радость для Дугина, когда ему разрешат побыть с дочерью?

— Нашлись квартиранты, — сказал Дугин. — Завтра переедут.

— Брат Леонтий так и отказался? — спросила Александра Тимофеевна, видно, хорошо зная, о чем разговор.

— Какой толк ему переезжать, — ответил Дугин. — Через месяц войдет в свой дом.

— Кто такие квартиранты?

— Из Кемерова. Рабочий народ.

— Большая семья?

— Шестеро. Сами, трое детей да старуха.

— Пожилые сами-то?

— Не молодые уже. Ему — лет сорок пять будет.

— А