Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

Татьяна обернулась к стеклу, помахала Мане рукой. Маня всегда выходила за ворота, когда Виктор подъезжал на «Волге», провожала его. В ее глазах каждый раз светилась радость за брата, умеющего управлять такой красивой машиной. Директор автобазы никогда не отказывал в «Волге», если Виктору надо было отвезти кого-то, положим, на вокзал, либо еще куда. Виктор считался одним из лучших водителей: не пил, не курил, за два года ни разу не попадал в аварии. Благосклонное отношение директора автобазы к своему шоферу было для Татьяны чудесной находкой; она могла почти каждое воскресенье навещать Лену.

— На работе знают, что вы верующий?

— Знают.

— И ничего.

— А что могут сделать? Я не нарушаю порядка.

— Не в том дело, — допытывалась Татьяна. — Не смеются?

— Бывает, — признался он. — Раньше смеялись. Теперь редко. У нас там несколько человек верующих. И шофера есть. Иногда директор рассердится, сам говорит: «Лучше бы вы баптистами стали, пить бы хоть бросили, материться перестали». Не о нас это, а о других. Выпивают многие, смотришь — и авария.

— Так ваш директор сам советует таким идти в баптисты? — улыбнулась Татьяна.

— А что — правильно советует. Из наших никто ему не досаждает.

— Дело не только в том, что не досаждают. В самой вере дело.

— Вера у нас хорошая, — возразил Виктор. — Мы никому не мешаем. Наоборот, других от плохого отговариваем.

Ей не хотелось вступать в спор. Собственно, что она могла возразить Виктору? Полина сошла с ума от молений? Случается такое и по другим причинам. В Каменке один мужик «рехнулся» ни с того, ни с сего: работал, жил нормально. И вдруг пошел куролесить. Вообразил себя генералом! Командует, кричит… К врачам не ходят баптисты? Их дело. Приспичит — так пойдут! Может, и правда, что одни только разговоры: баптисты, баптисты! Александра Тимофеевна, видать, не зря сказала: «Кто как следует вник в нашу веру, в нашу жизнь?» Не режут друг друга, не убивают.

— Слушай, Виктор, есть бог или нет? — ей было приятно сидеть на мягком диване «Волги», разговаривать об отвлеченных вещах, не думать о зиме, о работе. Еще полчаса — и она увидит дочь.

— Есть. — Он сказал это с той же убежденностью и простотой, которую следует безоговорочно принимать за веру.

— Откуда ты знаешь? Кто видел бога?

— Мама видела. И сестра Прасковья, которая прошлый год умерла. Еще сестра Пелагея.

— Своими глазами? — удивленно посмотрела на него Татьяна.

— Да. Не каждому дано, но некоторые уподобляются.

— Интересно!

— Сестра Пелагея еще при жизни на том свете побывала. Такое рассказывала — одно удивление!

— Ты что, на самом деле? — Татьяна рассмеялась, думая, что Виктор шутит. — Как это она побывала на том свете? — Ей не следовало смеяться, Виктор рассказывал сказку не для детей. В его голосе было слишком много доверия, и Татьяна неосторожно спугнула это доверие, как птицу, прилетевшую на подоконник раскрытого окна. Маленьких за это ругают, больших наказывают молчанием, давая возможность обдумать поступок. — Ты рассердился? — смущенно спросила Татьяна, видя по его лицу, что он не намерен отвечать. — Прости, Витя! Я первый раз слышу, чтобы живой человек побывал на том свете. Расскажи, пожалуйста!

Наказание следовало отбыть, перенести, чтобы научиться ценить доверие. Виктор отмолчался удивительно вежливо. Он остановил машину, вышел, поднял капот, что-то осмотрел в моторе, давая возможность Татьяне отвлечься, забыть о разговоре. И когда сел, направил разговор в другое русло:

— Я ведь тоже Лене подарок везу! Хорошая она у вас девочка. Ей бы сейчас не в больнице лежать, а на санках, вон с той горы! — Он нашел больное место Татьяны, как опытный хирург. — Заберите ее домой, Татьяна Ефимовна.

— Нельзя, Витя.

Они молчали почти до самой Ивановки. Машина разогнала стаю гусей среди села, посигналила возу с сеном и нырнула в снежный проход к дремлющим зданиям санатория.

Татьяна каждый раз испытывала одно и то же, когда поднималась на крыльцо, входила в коридор — нетерпение скорее увидеть дочь. Это нетерпение на нескольких метрах крыльца и коридора достигало предела, и сердце стучало так, что врач мог его прослушать без стетоскопа. Похоже было, что она могла не застать Лену, если промедлит лишних десять-пятнадцать секунд; ее куда-то уведут, либо запретят навестить. И постоянно останавливалась, переводила дух, прежде чем зайти к Елизавете Прокофьевне, поздороваться, увидеть улыбку в глазах врача.

— Сегодня она сама выйдет к вам, — сказала Елизавета Прокофьевна, отодвигая в сторону книгу. В ее кабинете было удивительно уютно, хотя кроме дивана и узкого коврика на полу ничего лишнего не находилось. Да стол — письменный, большой, со множеством ящиков, с медными кольцами, сверкавшими на старом полированном дереве, как серьги в ушах негров из далекой Африки. — Сейчас позову, — поднялась Елизавета Прокофьевна. Но не утерпела рассказать, что гипс снят, вытяжка прошла хорошо, надо сделать перерыв, отдых для организма, И что Лена поправилась на семьсот граммов. Не вообще прибавился ее вес, а именно поправилась. Ей было приятно рассказывать матери об улучшении здоровья ребенка, и слезы на глазах Татьяны Елизавета Прокофьевна приняла как положенную плату за заботу.

— Лена! — сказала она в открытую дверь палаты. — К тебе пришли.

Лена выскочила очень поспешно, излучая великую радость. И вдруг остановилась в нерешительности, увидев мать, словно ждала кого-то другого. Это было секундное замешательство, оно тут же прошло, и радость не успела померкнуть, но от взгляда Елизаветы Прокофьевны не ускользнуло.

— Извините, — сказала врач, — я пойду. Разговаривайте.

— Мне уже лучше! — сразу же доложила Лена. — Видишь? — протянула ножку вперед.

— Вижу.

— И не болит.

— Скоро совсем поправишься.

— А бабушка приехала?

Пришлось на ходу выдумать, что Дарья Ивановна занята делами, некогда ей. Как-нибудь в другой раз приедет.

— Тетя Фиса к тебе ходит?

— Нет. Не нужна она.

— Почему?

— Не хочу ее.

Все привезенное было выложено тут же, во время разговора. Лена разглядывала обертки на конфетах, знающе говоря: «шоколадная», «с начинкой вареньевой». Большая шоколадная плитка — подарок Виктора, — лежала отдельно, на виду, старшей среди всего привезенного.

Как всегда разговор быстро подошел к концу. Не рассказывать же ей о работе, о больной соседке, подумала Татьяна. И спросила:

— Хочешь домой?

— Нельзя мне, — с рассудительностью взрослого, ответила Лена. — Рано еще. Весной можно.

— Какая ты у меня умная! — расчувствовалась Татьяна. — Весной я тебя увезу. Будем гулять с тобой. Будем?

— Да.

— В кино ходить!

— И в парк! Пойдешь со мной, мам?

— Обязательно.

— А на реку поедем?

— На какую?

— Забыла уже? Дядя Вася обещал. Ты сказала: после поедем.

— А-а-а! Помню. Поедем.

Подошла Елизавета Прокофьевна. Постояла, улыбаясь спросила:

— Соскучилась о маме, Леночка? К тебе часто ездят. А у других девочек мамы