Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

— Кто же тогда б служил в ней? Убийцы? Для них в тюрьме место, не в армии. Отец твой служил?

— Да. Всю войну.

— Ну вот!

— Он был поваром.

— Все равно солдат.

— Он не убивал! — возразил Виктор.

— Но он же служил, кормил тех, кто воевал, убивал врагов! — Ей казалось, что она приперла Виктора к стене своим доводом. Татьяна была слишком большим новичком в религии, чтобы спорить даже с Виктором. Ему же, видать, не хотелось затевать долгий спор на такую тему, Виктор мог довольно убедительно рассказывать кое-что об этой заповеди, одной из главных в учении баптистов. Он задал ей контрвопрос:

— Разве хорошо, Татьяна Ефимовна, что бывают войны?

— Плохо, — немедленно ответила она.

— А если бы все люди стали верующими, они убивали бы друг друга?

— Наверно, нет.

— Значит, не было бы войн. К этому ведет и советская власть. Зачем убивать, когда все можно решать спокойно. Почему же обвиняют религию, призывающую: не убий? Разве мы против мира? Разве мы против, чтобы люди были по-настоящему братьями? Религия давно борется за это!

Что-то было слишком скользкое в его словах, хотя внешне все выглядело довольно правильно. Хорошо, что Виктор не стал говорить дальше, давая время осмыслить сказанное. Но из этой попытки у Татьяны ничего не получилось. Раньше, еще при царях, почти все были верующими, а воевали без конца. Разница в вере? Другая она у баптистов, возможно, не все ее как следует понимают. И говорят о ней так, как начальник отдела кадров на лекции: вообще, без фактов. Татьяна хотела вспомнить его мудреные слова, по кроме «перерыва постепенности» — это как-то удивительно запало в память, как монета сквозь дырявый карман в подкладку пальто, — другого ничего не пришло в голову. Да к чему все? — подумала она. Пусть веруют, мне-то какое дело до них! Спасительная защитная ширмочка, которой Татьяна пользовалась, когда хотелось отгородиться от чего-либо, пока что задергивалась легко.

Они вернулись домой около семи часов вечера и застали Александру Тимофеевну и Маню почти на пороге.

— Мы идем в молитвенный дом, — сказала Александра Тимофеевна. — Командуй тут, Ефимовна.

Татьяна ждала, что ей скажут: «Может, и ты пойдешь с нами?» Она ждала этого с первого дня житья у Александры Тимофеевны, но та ее ни разу не пригласила. И опять сказала: «Командуй тут, Ефимовна», — словно Татьяна была слишком молода, либо инакомыслящая, чтобы быть приобщенной к таинствам веры.

— Может… — у нее чуть не вырвалось: «Может, я пойду с вами», но она сумела сдержаться и сказать другое: — Может, ужин приготовить? Все равно делать нечего.

Александра Тимофеевна отлично поняла, что хотела сказать Татьяна, отчего запнулась на слове, перевела разговор на ужин. И ответила так же, повторяя запинку Татьяны:

— Пожалуй… не надо. Все успеется.

Взрослые напоминают во многом детей. Теперь Татьяна знала, почему еще по осени баптисты перестали собираться у Полины. Они построили молитвенный дом, совершенно отдельный, на соседней улице, почти на самой окраине города. Похож ли он на церковь, так же темен, как дом Полины — это вызывало интерес. И чем больше Александра Тимофеевна «придерживала» ее от встречи с верой, с «братьями» и «сестрами», с самим молитвенным домом, тем чаще появлялось желание приблизиться к запретному. Это вызывалось так же и определенными обязательствами по отношению к Александре Тимофеевне — платить добром за добро, как в свое время существовали негласные обязательства Татьяны и Дугина.

Начало к «приобщению» было положено в конце этой же недели. Александра Тимофеевна видела, что за полмесяца Татьяна достаточно свыклась с новой квартирой, с хозяевами, в религии слаба, можно начинать с нею «занятия». Но с осторожностью: никогда нельзя доверять необъезженной лошади, какой бы она податливой ни казалась со стороны.

Она пришла усталая в тот вечер, велела Мане готовить ужин и озабоченно сказала:

— Полы еще надо мыть в молитвенном доме, очередь сегодня моя. Не поможешь ли, Ефимовна?

— Пойдемте, — без промедления согласилась Татьяна.

— Уж извини меня, — начала было Александра Тимофеевна. Но Татьяна не дала ей договорить: пол мыть дело не трудное. Готовность Татьяны лишний раз убедила Александру Тимофеевну, что она делает правильно. Не вести квартирантку сразу на собрание, а действовать исподволь: показать ей молитвенный дом, посвятить сколь можно в религию. Помочь надо: пальтишко совсем износилось, еще что-нибудь подарить. Подарок лучше всего напоминает о зависимости.

Молитвенный дом походил на клуб — просторный и светлый. Она остановилась в дверях, увидела два ряда скамеек — слева и справа от прохода, возвышение впереди, вроде сцены, только без кулис и занавеса, фисгармонию в центре этого возвышения, пюпитр — справа от фисгармонии, и слева нечто вроде трибуны. Эта трибуна, пюпитр, фисгармония были покрыты белыми накидками с вышитыми на них цветами и словами из евангелия. На стенах висели написанные на бумаге тексты религиозного содержания. Один из них она прочла сразу же, как только вошла, он особенно бросался в глаза: «Мы славим Христа распятого».

Торжественность этого зала по сравнению с темной и душной комнатой дома Полины произвела на Татьяну большее впечатление, чем полагала Александра Тимофеевна.

— Здесь мы и собираемся, — сказала Александра Тимофеевна.

— А… икон нет? — Татьяна не видела ни одного изображения святых.

— Зачем же иконы? В писании сказано: если веришь, верь в душе. Носи в душе имя божье, не забывай его. Это давние, дикие люди поклонялись всяким фигурам. Сделают из камня и молятся. Потом рисовать стали. А бога не нарисуешь, он свят и незрим.

Это верно, подумала Татьяна.

— В душе — он всегда с тобой, — Александра Тимофеевна старалась говорить просто, как о чем-то само собою разумеющемся, чтобы не насторожить Татьяну, не показаться навязчивой. — Вот такой, к примеру, момент. Решил человек ограбить другого. Может, он и верующий, этот грабитель, в церковь ходит. Пока в церкви, думает о боге, а вышел — и забыл. Носи он имя господне всегда в душе, не пошел бы на дурное.

— Да, — сказала Татьяна.

— Ты еще не знаешь нашей веры, Ефимовна. Чистая она у нас, как вода родниковая. Денно и нощно с божьим именем живем в душе. У церковных как: родился человек, его поп сразу и крестит. После этот человек и не захочет принимать веру, а его уже во младенцах приобщили. А у нас по-другому. Вырос парень или девушка, вошел в разум, в сознание, разобрался во всем и сам выбирает себе путь истинный.

— У вас детей не крестят? — это она слышала впервые.

— Нет, нет. Дите еще глупо, ничего не смыслит.

— Почему же дети бывают на молениях?