Путь через ночь - Фёдор Ермолаевич Чирва

Она не договорила. Татьяна обернулась и тоже умолкла. В коридоре стоял Василий. Только Лена не растерялась, наоборот, обрадовалась его приходу. Она соскочила с колен матери, бросилась к нему, забыв обо всем.

Следовало как-то разрядить этот неожиданный заряд внимания к Лене. Виктор поднялся, сказал, что выйдет посмотреть машину. Елизавета Прокофьевна проговорила Василию «здравствуйте» и попросила Татьяну зайти в кабинет.

— Я должна вам сказать, — заговорила она, как только прикрыла за собою дверь, — этот «дядя Вася» ездит к вашей дочери почти каждое воскресенье. Не волнуйтесь, пожалуйста. У девочки чисто детская привязанность, она знает, что дядя Вася не отец. Тем не менее Лена ждет его с большим желанием.

— Я это знаю, — кивнула Татьяна.

— Вот видите! С моей стороны не совсем хорошо поощрять подобные посещения, но поймите: мы лечим ребенка.

— Я вас понимаю, — сказала Татьяна.

Но чем больше старалась убедить ее Елизавета Прокофьевна, тем больше росло какое-то непонятное, но определенно нехорошее чувство к такому пособничеству. Может, эта была своеобразная вспышка ревности, — к Василию Лена бросилась куда радостнее, чем к матери, а Татьяне не хотелось, чтобы Лена относилась к Василию так тепло.

— Через неделю мы снова наложим шины, — сказала Елизавета Прокофьевна.

— Так быстро?

— Вы хотите сказать, что слишком мал срок отдыха? Что поделаешь, лечения нельзя прерывать.

— Это… очень больно?

— Я бы не сказала, что больно. Скорее утомительно, тяжело. Ребенку приходится много лежать, причем на спине. Ходить разрешаем мало. Но дети сравнительно легче переносят страдания, чем взрослые. — Татьяна сразу подчеркнула слово «страдания». — Ваша Лена удивительно терпелива. Она верит, что будет ходить как все, совершенно свободно.

Они разговаривали с врачом до тех пор, пока не вошла Лена.

— Уехал дядя Вася, — сказала она. — Пойдем.

Нетерпение, с каким Татьяна шла к дочери, прошло. Перед отъездом человек живет не окружающим, а будущим. Наказывая беречься, ходить поменьше, пока еще ножка болит, слушаться врачей и обязательно хорошо кушать! — последние дни у Лены пропал аппетит, сказала Елизавета Прокофьевна, — Татьяна уже думала о дороге, о Мане, о своей комнатушке в доме Александры Тимофеевны. В этом чистом и светлом коридоре она впервые обратила внимание, что пальто ее выглядит слишком неважно: концы рукавов обмахрились, ворс местами вытерт; из темно-коричневого оно стало бурым. До основания был выношен и платок. Только резиновые сапоги Александры Тимофеевны сверкали весело, даже вызывающе весело, подчеркивая контраст и, определенно, свое превосходство над пальто и платком. Татьяне в голову не приходило, что следует откладывать часть денег из каждой получки, чтобы собрать на пальто, на платок; сразу купить эти вещи она не могла, зарплаты хватало лишь на питание да на мелкие расходы, тем более когда она перешла в ученицы — тут не до покупок. И вдруг совсем нежданный приезд Василия. Все это тотчас же сказалось на настроении. Вспомнилось, как два дня назад Александра Тимофеевна принесла из магазина отрез чудесной шерстяной материи на платье. Сказала: «Сестре Анисье хочу подарочек сделать». А кто ей сестра Анисья? Никто. Просто живет по-соседски, Татьяна узнала от Мани.

Татьяна поспешно простилась с дочерью.

С гор дул резкий ветер, солнце затягивала серая стылая муть. Пока Татьяна прощалась с Елизаветой Прокофьевной — та вышла проводить на крыльцо, — шла к машине и садилась, ее охватил озноб, словно на вытертых местах пальто не удерживало тепло, и ветер свободно проникал сквозь ткань.

Ей хотелось лишь одного: скорее домой, в свою комнатушку. Стать спиной к стенке русской печи, выходившей в Татьянину одиночку. И греться — закинув руки на плечи, ни о чем не думая, вбирать и вбирать в тело живое тепло от кирпичей. Но Виктору зачем-то потребовалось остановить машину у сельмага.

— На минутку, Татьяна Ефимовна, — сказал он. — Помогите мне выбрать туфли для Мани.

Глаза разбежались, когда Татьяна остановилась перед прилавком: черные, белые, красные, коричневые — сотни туфель смотрели с полок, улыбаясь глянцем кожи. Обувь была во всех магазинах, много обуви, но Татьяна всегда проходила мимо, равнодушно, бросая на нее лишь беглый взгляд, так смотрят люди на манекены в витринах.

— Для зимы, — попросил Виктор продавщицу. — Тридцать пятый размер. Вон те, пожалуйста! — показал на отделанные по верху светлым мехом.

— Померьте, — протянула продавщица Татьяне полуботинки, вероятно, полагая, что для нее хлопочет Виктор.

— Нет, нет, — отшатнулась она от прилавка.

— Вы хоть посмотрите, — смущенно попросил Виктор. — Я в них совсем не разбираюсь.

Полуботинки он купил — они были слишком хороши, чтобы не соблазнить любого покупателя отделкой, мягкой кожей, всем своим праздничным видом. Татьяна уже направилась к двери, как Виктор опять окликнул ее. Он держал в руках чудную, голубого цвета шерстяную кофточку.

— Только сорок восьмой размер, — говорила продавщица, когда Татьяна подошла. — Но вы посмотрите на шерсть, на качество. Импортная! Последняя осталась. Берите, молодой человек, это лучший подарок для женщины!

Цена ужаснула Татьяну: больше половины ее месячного заработка. Но вещь стоила денег. Рука сама протянулась пощупать, подержать кофту. И когда Виктор сказал, что не знает как быть, померить бы, Татьяна сняла пальто, помогла убедиться, что продавщица права, кофта в самом деле отличный подарок. Будь у нее свободные деньги, она с удовольствием купила бы такую вещь для себя.

Ветер стал злее, зашвырялся колючим снегом, когда они вышли из магазина. Виктор включил отопление. Езда в машине всегда действовала на Татьяну успокаивающе, это переросло как бы в привычку, но сегодня она не находила покоя. Покой, казалось ей, наступит не скоро. Может, когда спадут морозы и не понадобится пальто, или когда рядом будет Лена. Три человека семьи, и все в разных местах! — тяжело. Всем тяжело: Григорию, Татьяне, Лене — каждому по-своему.

— Ты уже служил в армии, Виктор? — спросила она, думая о Григории, когда тот вернулся в Каменку в армейской форме.

— Нет. Отсрочка у меня. Желтухой болел прошлый год, не взяли.

— А теперь как? — ей было безразлично, что он ответит, но сидеть молча не хотелось.

— Не знаю. Могут взять.

Татьяна помолчала и спросила с внезапным интересом:

— Вот ты, Витя, верующий. По вашей вере нельзя убивать?

— Да, — ответил он.

— Николай Михайлович говорил: убивать нельзя, воровать нельзя, что-то еще. А в армии, например? Возьмут тебя, и вдруг — не война, а… на границу поставят, к примеру. И идет шпион. Его тоже нельзя убивать?

— Нельзя.

— Как же так? Он тебя убьет!

— Возьмет грех на душу.

— Гре-е-ех! — протянула Татьяна. — Тебя-то не будет в живых! А шпион перейдет границу и таких дел натворит! Тогда и в армию нечего идти. Какой же из тебя солдат.

— Если