Одиночка - Элис Осман

— Тори, серьезно, с тобой всё в…

— ДА! — Кажется, я кричу. — ДА, СО МНОЙ ВСЁ В ПОРЯДКЕ! СПАСИБО! А С ТОБОЙ?

И выбегаю из гостиной, чтобы не разрыдаться у них на глазах.

* * *

Разумеется, Чарли обо всем рассказал маме с папой. Вернувшись домой — не знаю во сколько, — они стучатся ко мне. Я не отвечаю, и они заходят.

— Что? — спрашиваю я. Последние тридцать семь минут я сижу на кровати и пытаюсь выбрать, какой фильм посмотреть. В новостях по телевизору рассказывают про студента из Кембриджа, который покончил с собой. Ноутбук лежит у меня на ногах, как спящий кот, на экране тускло светится голубым страница моего блога.

Мама с папой внимательно разглядывают дальнюю стену. На ней не осталось ни миллиметра свободного места — все занято распечатками из блога «Солитер».

— Тори, что случилось? — спрашивает папа, отводя глаза от стены.

— Не знаю.

— У тебя был плохой день?

— Да. Как и всегда.

— Давай не будем драматизировать, — вздыхает мама. Она как будто чем-то разочарована. — Взбодрись. Улыбнись.

Я делаю вид, что меня сейчас стошнит.

— Господи боже.

Мама снова вздыхает, и папа ей вторит.

— Ладно, оставим тебя страдать в одиночестве, — говорит он, — раз ты такая саркастичная.

— Ха. Ха. Саркастичная.

Они закатывают глаза и уходят. А я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. Наверное, всему виной кровать. Не знаю. Я ничего не знаю. Поэтому мне в голову приходит гениальное решение — сползти на пол и привалиться спиной к стене, посвященной Солитеру. В комнате царит полумрак.

Пятница. Пятница. Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница Пятница

Глава 11

— Мам, — зову я. На дворе вторник, время 7:45 утра, и у меня нет юбки. Одна из тех ситуаций, в которых разговор с мамой неизбежен. — Мам, можешь погладить мне школьную юбку?

Мама не отвечает. Она сидит в ночнушке за компьютером на кухне, и можно подумать, что она нарочно меня игнорирует, но я знаю, что она в самом деле с головой ушла в свои дурацкие рабочие письма.

— Мам, — снова зову я. — Мам. Мама. Мам. Мама. Ма…

— Что?

— Можешь погладить мне школьную юбку?

— А ты не можешь другую надеть?

— Она мне мала. Сразу стала мала, как только купили.

— Ну, я тебе юбку гладить не собираюсь. Гладь сама.

— Я в жизни ничего не гладила, и мне выходить через пятнадцать минут.

— Как же это раздражает.

— Согласна, мам. — Она снова не отвечает. Господи боже. — Значит, я пойду в школу без юбки?

— Видимо, да.

Я стискиваю зубы. Автобус подойдет через пятнадцать минут, а я до сих пор в пижаме.

— Мам, тебе все равно? Все равно, что у меня нет юбки?

— Тори, конкретно сейчас меня это не волнует. Юбка висит в шкафу для сушки. Она совсем чуть-чуть мятая.

— Да, я ее уже нашла. Но предполагается, что это юбка в складку. А на ней ни одной складки, мам.

— Тори. Я очень занята.

— Но мне не в чем идти в школу.

— Да бога ради, надень ты другую юбку!

— Я только что сказала, что она мне ма…

— Тори! Мне все равно!

Я замолкаю на полуслове и смотрю на маму.

Интересно, я тоже такой стану? Женщиной, которой наплевать, есть у ее дочери юбка, чтобы пойти в школу, или нет?

А потом меня осеняет.

— Знаешь что, мам? — Меня разбирает смех. — Мне тоже все равно.

Я иду наверх, натягиваю серую школьную юбку, которая давно мне коротка, а под нее — шорты для физкультуры, чтобы никто не увидел ничего лишнего, потом пытаюсь привести в порядок волосы, но — угадайте что? — на них мне тоже наплевать. Думаю, не сделать ли макияж, но погодите-ка, мне все равно, как будет выглядеть мое лицо. Так что я спускаюсь вниз, беру школьную сумку и вместе с Чарли выхожу из дома, купаясь в лучах солнца и славы — ведь мне наплевать буквально на всё в этой Вселенной.

* * *

Сегодня я чувствую себя призраком. Сижу на крутящемся стуле в общей аудитории, рассеянно тереблю повязку на руке и наблюдаю в окно, как семиклассницы кидаются друг в друга снежками. Они все улыбаются.

— Тори, — зовет меня Бекки с другого конца комнаты. — Мне нужно с тобой поговорить.

Я неохотно встаю и проталкиваюсь к ней сквозь толпу шестиклассниц. Насколько было бы приятнее и удобнее разговаривать прямо через людей.

— Как твоя рука? — спрашивает Бекки. Я вижу, что ей ужасно неловко. А мне нет — вся неловкость для меня осталась в прошлом. Почему я должна переживать из-за того, что обо мне думают? Почему я вообще должна о чем-либо переживать?

— Нормально, — обязательный ответ на обязательный вопрос.

— Послушай, я не собираюсь просить прощения. Я ни в чем не виновата. — Бекки говорит так, словно это я виновата в том, что злюсь на нее. — Я просто хочу сказать вслух то, о чем мы обе думаем. — Она смотрит мне прямо в глаза. — В последнее время мы вели себя не как лучшие подруги, согласна?

Я молчу.

— И я имею в виду не только то, что случилось в… не только то, что случилось. Это продолжается уже несколько месяцев. Как будто ты… не хочешь со мной дружить. Как будто я тебе не нравлюсь.

— Дело не в том, что ты мне не нравишься, — говорю я, но не знаю, что еще добавить. Ведь я не знаю, в чем дело.

— И если мы… не ведем себя как подруги, какой смысл продолжать ими быть?

Когда Бекки говорит это, ее глаза наполняются слезами. А я по-прежнему не знаю, что сказать. Я познакомилась с Бекки в первый день учебы в седьмом классе. Мы сидели рядом на уроках и на лабораторных. Обменивались записками, играли в «виселицу», я помогала ей украшать шкафчик фотографиями Орландо Блума. На большой перемене она одалживала мне деньги на печенье. Бекки всегда разговаривала со мной, хотя я была той еще молчуньей. И вот к чему мы пришли пять с половиной лет спустя.

— Думаю, мы не подходим друг другу, — подытоживает Бекки. — Сомневаюсь, что мы можем и дальше быть друзьями. Ты изменилась. Я, наверное, тоже изменилась, но ты — куда сильнее. Я не хочу сказать, что это плохо, но это правда.

— То есть это я виновата в том, что мы больше не друзья?

Бекки не реагирует на