Честь - Жамбын Пурэв

голова, напрасно он сегодня не притронулся к завтраку, права была жена, когда уговаривала его поесть. «Мне трудно судить тебя, Санжажав, ты ведь мой муж, но я считаю, что тебе просто необходимо доказать свою правоту, и ты сумеешь это сделать». — «А при чем же здесь еда?» — спросил он. «А при том, что ты с ног свалишься. Я еще должна тебе это объяснять!» Она всегда была права, его Долгорсурэн. Он совсем раскис, а его ждет столько дел. Что это долго не ведут коня? Давно ведь пора на работу.

На землю лег первый снег. Свирепствовавший в последние дни ветер утих. Морозный воздух был напоен каким-то особым зимним ароматом, и хотелось без конца вдыхать его. По первопутку побежали следы лис и волков. По ним старшие пастухи определяли, насколько велика опасность. С наслаждением ощущая, как лицо пощипывает морозец, Санжажав понукал коня. Когда он приехал в отару к Цэдэву, то увидел, что овцы его свободно разгуливают неподалеку от юрты. Доктора встретила мать Цэдэва. Она обрадовалась ему как родному, тотчас повела к себе в юрту, усадила на почетное место. Вмиг перед Санжажавом появились закуски и чашка горячего чая. Женщина угощала так сердечно, а Санжажав так проголодался, что ему ничего не оставалось, как приняться за еду. Пока он уписывал за обе щеки разную снедь, женщина рассказала ему, как они с сыном живут, потом спросила:

— Почему ты так долго у нас не появлялся? Мы каждый раз тебя вспоминаем, а ты совсем нас забыл. Жена здорова? Сынок как? Все в порядке? Ну и слава богу.

— Почему овец в сарай не загнали?

— Цэдэв не велел. Говорит, они там сбиваются в кучу и жарко им. А от тесноты приплод могут выкинуть. Да и шерсть у овец желтеет. Подстилка быстро намокает. Поэтому днем овец лучше на волю выпускать. Я и сама так думаю.

— А Цэдэв где сейчас?

— На ферме. Вот-вот должен вернуться. Он теперь всегда делом занят. Меня уговаривает, чтобы я побольше дома сидела. Я, говорит, мама, сам все сделаю. Не успеет вечером домой вернуться, как начинает сено таскать, стойла отеплять, помещение для зимнего окота овец готовить. А то на ферму едет, на собрание. Не нарадуюсь я на сына. Так он у меня старается.

— Очень рад за вас. Я всегда говорил, что из Цэдэва человек выйдет, и не ошибся.

— Это вам спасибо, доктор. Сколько я от него горя натерпелась. А теперь Цэдэва не узнать!

— Не во мне одном дело. Главное, человек понять должен, что нельзя жить бездельником, за счет других.

Санжажав хотел было пойти взглянуть на овец, но в это время в юрту вошел Цэдэв. Радостная и чуть застенчивая улыбка заиграла у него на губах при виде желанного гостя.

— Я видел, как вы подъезжали. Но пришлось задержаться, несколько овец отбилось, я их искал, и потом надо было всю отару пригнать поближе к дому, чтобы вам удобнее было, — не переставая улыбаться, рассказывал Цэдэв. Но вот неожиданно улыбка сбежала с его лица.

— Ты что, Цэдэв?

— Вчера сюда приезжал Дондок. — Цэдэв замолчал.

— Ну и что, говори, не бойся!

— Замучил он меня, настоящий допрос мне устроил. Даже прошлый год вспомнил: чем овец лечили, какое им лекарство давали? Какой падеж был, какой отход молодняка? Всем интересовался. А под конец даже акты ваши потребовал. Я не хотел давать, какой он мне начальник, а он пристал с ножом к горлу — дай, и все. Ну, я и дал. Листал он их, листал, все чего-то выискивал. А потом спрашивает, не заметил ли я в поведении доктора чего-нибудь подозрительного. Тут я разозлился и сказал, чтобы он не смел так о вас говорить. С тем он и уехал.

Санжажав понял: тучи над его головой сгущаются — Дондок, видно, всерьез решил доказать, что доктор совершил преступление, и все же Санжажав спокойно спросил:

— А еще что он говорил?

— Как будто ничего особенного. Ах да, еще он допытывался, за что мне благодарность дали и премию.

«Кажется, Дондока интересует мое отношение не только к животным, но и к людям тоже», — подумал Санжажав.

— Не понравилось мне это, — сказал Цэдэв, — уж не за дурака ли он меня принимает? А я ведь сразу смекнул, в чем дело: утопить он вас хочет, вот что, потому и выспрашивает, что да как. Эх, и расстроился же я, доктор!

Ну и денек выдался! С утра пришлось утешать Намдака-гуая, теперь Цэдэва.

— Не беспокойся. Ничего у него не выйдет. Что бы ни случилось, я за себя постоять сумею. Правду всегда доказать можно.

Цэдэв в раздумье покачал головой. Нет, от такого, как Дондок, всего можно ожидать.

— Ладно, лучше пойдем работать. Дни короткие, надо управиться до темноты.

Они вышли из юрты. Санжажав осмотрел каждую овцу, заглянул в каждое стойло. Затем взял у Цэдэва блокнот и подробно записал все свои указания.

— Главное — чистота, — сказал Санжажав.

Сумерки уже опустились на степь, когда Санжажав стал собираться в обратный путь.

— Что еще у тебя? — спросил он, садясь в седло и заметив, что Цэдэв стоит в нерешительности.

Оглянувшись на мать, Цэдэв тихонько попросил:

— Поедете во вторую бригаду, отдайте, пожалуйста, Ринчинханде это письмецо. — Он достал из-за пазухи конверт и протянул Санжажаву.

— Непременно отдам. На этих днях я там буду. Может, ей так что-нибудь передать? Не стесняйся, я скажу.

Цэдэв колебался, и, к своему удивлению, Санжажав увидел, как парень провел рукой по лицу, будто стирая с него непрошеную краску. Несмотря на холод, вся кровь бросилась Цэдэву в лицо. Но Санжажав сделал вид, что ничего не заметил, простился и уехал. Сумерки окрасили степь в лилово-синие тона. Под копытами коня поскрипывал снег. От падей тянуло ветром.

В водовороте времени прошедшие события постепенно утрачивают свою остроту, словно бы отодвигаются на второй план, а как известно, все, что находится вдалеке, не имеет четких очертаний. Все же чувство смутной тревоги и неудовлетворенности, поселившееся в душе Санжажава, не убило в нем стремления во что бы то ни стало довести начатое до конца.

Однажды, когда Санжажав обследовал верблюжье стадо, за ним прислали верхового — бойкого, смышленого паренька. От лошади его шел пар — видно, всю дорогу она бежала рысью.

— Вчера вечером, — рассказал паренек, — из Улан-Батора приехали двое: государственная ветеринарная комиссия. Вы должны срочно вернуться на центральную усадьбу.

Как ни старался Санжажав побыстрее закончить свои дела, но управился нескоро. Хмурый день уже сменили ранние зимние сумерки, когда Санжажав приехал на усадьбу. Почему-то он был уверен, что из