Двое в Барселоне - Анна Берсенева

не предподнесла ей сюрприза и едва ли преподнесет в дальнейшем. Существует железная логика, которой должен следовать каждый, если не хочет просвистеть свою жизнь, если чувствует, что к чему-то в этом мире предназначен.

Аля именно это и чувствовала. Все складывалось в стройную систему, она сама для себя ее создала и прекрасно представляла, как должна себя в ней вести. А Рома не просто умещался в эту систему – он был ее самой органичной частью, с ним было связано ощущение спокойствия, которое она привыкла ценить так же, как каждую минуту своего времени.

Илья был, наверное, последним препятствием на пути к спокойствию, и этого препятствия больше не существовало. Значит…

Выстраивая в голове эти стройные доводы, Аля смотрела в светлый оконный переплет и не понимала одного: почему не может уснуть?

Наконец она рассердилась на себя.

«Ты артистка или где? – мысленно прикрикнула она, вспомнив любимую фразу гитисовской уборщицы. – О чем ты думаешь, все ведь ясно! Вот, пожалуйста, перед репетицией уснуть не можешь, потом будешь как муха вареная».

Она вздрогнула, услышав звонок телефона, который опять забыла отключить.

– Алечка, – раздался в трубке Ромин голос, – рано я? Спишь?

– Да нет, ничего, – ответила она и замолчала.

– Я тут в ванной был, а как раз звонил кто-то, долго так, – объяснил он. – Я подумал – может, ты…

– Нет, Рома, я не звонила, – сказала Аля и, расслышав его вздох в трубке, добавила: – Но собиралась позвонить. Встретимся сегодня?

Скорее всего, он не ожидал этого предложения, потому что даже ответил не сразу.

– К-конечно, – наконец проговорил он. – Во сколько?

– У меня репетиция в четыре, не очень долго, одна сцена только. В полседьмого, значит, закончится. В семь?

– В семь. Куда приехать?

– Да к театру и приезжай, – предложила Аля. – Не к Учебному только, не в Гнездниковский, а на Хитровку. Да, ты ведь там не был еще… Давай на Москворецкой набережной встретимся, это рядом.

Аля объясняла, где они встретятся. Рома слушал молча, не перебивая, как будто рассчитывал дорогу. Хотя, наверное, не поэтому…

– Договорились? – завершила объяснение Аля.

– Да. – Она расслышала в его голосе едва различимую хрипотцу; потом он откашлялся. – Я приеду. И буду тебя ждать.

Аля положила трубку первой: он никогда первым не клал трубку, как будто ожидал, что она в последнюю секунду скажет еще что-то – может быть, самое важное.

«Ну вот и все, – подумала она. – И хорошо!»

В театр Аля пришла в том обостренном состоянии, которое бывает, когда не поспишь ночь, не выспишься и днем, перенервничаешь, выпьешь ударную дозу кофе…

Нельзя сказать, чтобы это бывало с нею часто – да что там, просто редко такое бывало, – но сейчас это состояние ее не тяготило. Пожалуй, даже наоборот: для репетиции или для спектакля оно было в самый раз. Голова была ясной, движения – точными, а восприятие – настолько обостренным, что Але казалось, будто она кожей чувствует все происходящее.

Сцена, которую сегодня предстояло репетировать, называлась «Смерть Стаховича»; Карталов вызвал ее одну.

Они впервые брались сегодня за эту сцену, и, мгновенно отключившись от всех своих житейских забот при входе в театр, Аля испытывала некоторую робость.

После того как найден был ключ к монологу о картошке, репетиции шли прекрасно. Иногда, в лучшие моменты, она чувствовала, что расстояние между нею и Мариной исчезает совершенно, и даже стеснялась кому-нибудь об этом говорить: неловко было сказать, что она так полно, так сильно чувствует не кого-нибудь, а Цветаеву. Правда, в пьесе ее героиня называлась только Мариной, но все же…

И только эта сцена до сих пор вызывала у Али недоумение. Она понимала, что Маринин монолог о смерти человека, душа которого была ей близка, должен стать одним из самых сильных мест в спектакле, но не представляла, как это сделать.

Она вчитывалась в текст, думала, как будет его произносить, да и произносила, когда читали пьесу. Но он оставался для нее всего лишь описанием похорон, и Аля чувствовала, что произносимые ею слова звучат слишком обыденно.

Она сидела на стуле у портала, а Карталов – за своим столиком в зале. В зале было темно, горела только лампа на его столе, сцена тоже освещена была слабо. Тускловатый свет усиливал то резкое, проясненное состояние, в котором находилась Аля.

– Это действительно нелегко, – словно отвечая на ее безмолвный вопрос, говорил Карталов. – Здесь ничего не показано. На сцене нет ничего, что напоминало бы о смерти, о похоронах, – ни гроба, ни людей над гробом. Есть только твои слова о смерти. Ты погружена в уже совершившееся событие, ты изнутри о нем рассказываешь… Понимаешь, Аля?

Аля кивнула. Она действительно понимала, о чем он говорит, но опять: одно дело понимать…

Она вдруг вспомнила слова Ильи о ее здоровом взгляде на жизнь. Наверное, он был прав: смерть, самоубийство, которое всю жизнь преследовало Цветаеву, – это было для Али непредставимо. Она шарахалась от мыслей о смерти, но не из суеверия, не из малодушия, а вот именно из-за полного непонимания… И теперь предстояло это играть – как?

Произнеся монолог в первый раз, Аля почувствовала, что говорит что-то не то, хотя слова, конечно, были те самые, что стояли в тексте и были ею выучены. Она почувствовала это сама, и то, как коротко хмыкнул Карталов, как недовольно шевельнулись его густые брови, скрывая глубоко посаженные глаза, только подтвердило ее ощущения.

– Все не то, Павел Матвеевич? – потерянно спросила она.

– Да, не совсем… – протянул он. – Вернее, совсем не! Попробуй еще раз. Поищи, Алечка, попытайся сделать это своим.

Но она не могла сделать это своим! Она не могла сделать своими мысли о смерти, она не видела способа приблизить их к себе!

– Может, это слишком для меня серьезно? – спросила Аля, когда монолог повторен был уже трижды, а результат оставался прежним. – Мне ведь трудно еще это понять… Может, просто по возрасту трудно?

– Что значит – по возрасту? – поморщился Карталов. – Думаешь, дело в том, чтобы в божий одуванчик превратиться, одной ногой в могилу стать? Марина, между прочим, молодая женщина еще была, когда все это с ней происходило… Это в самом деле серьезно, ты права. Но не слишком, не слишком!

Он даже пристукнул ладонью по столу; заколебался свет лампы, тени метнулись по стенам.

– Не исключай для себя возможности сильных чувств, Аля, – сказал Карталов. – Даже тех, которых ты еще не знаешь. Надо только найти к ним путь, только в этом дело! Ощутить в себе глубину, не довольствоваться мелководьем. Ведь это и вообще так,