Двое в Барселоне - Анна Берсенева

– Так, – невесело улыбнулась Аля. – Я попробую еще раз.

Она попробовала еще раз, потом еще. Ничего не получалось, это было для нее так же очевидно, как для Карталова. Она уже глаза от него отводила, произнося последние фразы монолога…

«Зачем он просит повторить еще раз?» – в полном унынии подумала Аля.

Ее била нервная дрожь, казалось, будто горит лицо. Она уже хотела сказать: хватит, у меня не получается сейчас, может быть, потом… Но Карталов повторил свою просьбу таким тоном, что она не решилась возражать.

– «Вижу руки, – в который раз произнесла она. – Те самые, которыми прививал в Крыму розы…»

– Стой! – вдруг закричал Карталов так громко, что Аля вздрогнула. – Нет, продолжай – но покажи мне это, понимаешь? Ты о руках Стаховича говоришь, о петле – положи руки на свое горло, о висках – притронься к вискам. Здесь тебе мало говорить – покажи!

Аля почувствовала, что дрожь, которая давно уже пробегала по всему ее телу, как по дереву во время грозы, становится совершенно невыносимой, разрывает ее. Она поняла, о чем он говорит! Она должна была не просто рассказать о смерти, но примерить ее на себя! Марина делала это постоянно, она чувствовала силу и власть неизбежности над всей своей жизнью, над каждым ее эпизодом…

– «Розы кончились – закладывал из гардинного шнура петлю, – одним дыханием выговорила Аля, положив руки себе на горло, и продолжала: – Голова в тяжелом великолепии. Веки как занавесы. Кончено: спущено. Если и есть страдание, то в висках. Остальное – покой…»

Она говорила дальше, дальше, чувствуя, как нарастает ее голос, как исчезают из него разнообразные, но сейчас не нужные тона – и остается единственный тон: предчувствие неизбежности, понимание ее и готовность принять все, что готовит жизнь.

К тому мгновению, когда должны были прозвучать заключительные слова монолога, тело ее звенело как струна, вся она была устремлена в ту даль, где все неведомо, мощно и потому желанно.

– «С каждым уходящим уходит в туда! В там! Частица меня! В тоске души опережая меня! Домой!»

Голос ее едва не сорвался на этих словах. Она замолчала.

– Вот! – Карталов вскочил из-за стола и, почти не прихрамывая, подбежал к самой рампе. – Теперь – то! Теперь ты поняла?

– Да. – Аля не слышала собственного голоса. – Я все поняла, Павел Матвеевич.

– Больше повторять сегодня не будем, – сказал он уже спокойнее, всмотревшись в ее лицо. – Ты не забудь только…

– Не забуду, – покачала головой Аля.

Как она могла забыть! Может быть, действительно весь ее мир ограничился стенами театра, сценой – но в этом мире происходили события, способные перевернуть целую жизнь. Ничто не заставило бы ее забыть то, что она пережила в эти минуты: страшное дыхание смерти, которое она почувствовала на своем лице, и уверенность в том, что в жизни нет места мелким чувствам.

Аля вышла из театра в том душевном состоянии, которое редко дается человеку.

«Я в Коктебеле такая была однажды! – вдруг вспомнила она. – Ну конечно, когда поняла, что без Макса отсюда не уеду, хоть и не люблю его…»

Это была немного смешная история, которая едва не обернулась страшно. Они с Максимом выдавали себя за мужа с женой, чтобы к Але не приставали посетители прибрежного ресторанчика, где Макс пел, а она работала на подтанцовке. А потом какой-то местный авторитет – как его звали-то, она уже и забыла! – потребовал, чтобы Аля сама к нему пришла, иначе он убьет ее мужа…

Аля вспомнила почему-то, как бежала по темной морской глади лунная дорожка – в ту ночь, когда она поняла, что судьбу не обманешь.

«Почему я об этом забыла? – думала Аля, выходя на Москворецкую набережную. – Как я могла об этом забыть? Нельзя довольствоваться мелководьем…»

Москва-река показалась ей мощной и широкой – может быть, просто потому, что недавно наполнилась талой водой. Сейчас, в вечернем свете, не виден был на ее поверхности ни сор, ни бензиновые разводы – только суровая гладь воды, сжатой каменными берегами.

Рома стоял у парапета, еще не видя ее. Заметив его, Аля почувствовала, как сердце тоскливо сжимается в предчувствии того, что она должна была ему сказать… Она много отдала бы сейчас за то, чтобы уйти, убежать, не видеть его глаз, не произносить этих слов!..

Но уйти было невозможно, и, набрав побольше воздуху, как будто собираясь прыгнуть в темную реку, Аля пошла к нему, все убыстряя шаг.

Часть вторая

Глава 1

Аля сидела за столиком летнего кафе и снизу вверх, не отводя взгляда, смотрела на вздыбленную, невозможную громаду собора Саграда Фамилиа.

Она была в Испании, в Барселоне, но обо всех географических подробностях она забыла, глядя на уходящий в вечернее небо собор Святого Семейства. Кофе стыл в стоящей перед нею чашке; маленький таракан торопился куда-то прямо по бумажной салфетке, как в какой-нибудь московской кафешке.

Аля не видела ни кофе, ни таракана, ни шумной толпы вокруг – только этот странный, необыкновенный храм.

Она знала, что архитектор Гауди не успел его достроить, что его достраивают до сих пор, и подъемные краны подтверждающе теснились рядом с его стенами, – но ей он казался абсолютно завершенным. Вернее, ей казалось, что незавершенность тоже входила в замысел архитектора, о котором Аля еще три дня назад даже не слыхала, а теперь не могла понять: как же она жила, не видя Саграда Фамилиа?

Три дня назад Аля сидела в кабинете Карталова, смотрела в пол и незаметно ковыряла пальцем гобеленовую обивку стула. Мебель в кабинете была старинная, и ехидные хитрованцы уверяли, что стулья взяты из того самого гарнитура мастера Гамбса, в котором искали бриллианты Остап Бендер с Кисой Воробьяниновым.

– А не рано ты культивируешь в себе артистические капризы? – сердито говорил Карталов. – Я думал, ты серьезнее!

– Да я серьезная, Павел Матвеевич, – не поднимая глаз, бормотала Аля. – Даже слишком…

– Не знаю! – Он недовольно покрутил головой. – Может быть, это теперь считается серьезным – за неделю до генерального прогона отпрашиваться, как первоклассница в туалет на уроке. Объясни мне, по крайней мере, какие-такие у тебя дела нашлись?

– Да у меня не дела… – еще невнятнее оправдывалась Аля. – Мне просто надо… Я просто должна… Ну, мне нужны эти три дня, Павел Матвеевич! – выпалила она, жалобно глядя на него.

– Я же говорю: как школьница с поносом, – проворчал он, и