Сентиментальные мемуары Жуана Мирамара - Освалд ди Андради

22 Масонство

Презрев городские блага, мы с Далбертом бродили куда глаза глядят и куда вело нас наше исключительное везение.

Улицы меблированные комнаты бары пустыри флюиды бунтарство адюльтеры восторги.

Остановка – в огромном синем доме, парящем над неокультуренной лилейной долиной Аньянгабау́.

Корона Муниципального театра добавляла патетической черноты алым краскам ночных зорь.

Приходил тощий Жуан Жордан. Он был не художник, да и вообще никто, но в один прекрасный день раздобыл государственную стипендию на обучение живописи в Париже.

23 Хиромантия

Баритон Бандейра читал вирши Белмиру Браги[18] и губил на корню надежды пойти в дипломатию и стать дипломатом. Однако морочил голову пророчествами отцу – ходячей плешивой грамматике.

Он читал нам стихи и говорил, что сторонник поэзии плебейской и примитивной, но преисполненной души. Перед этим он смотался на неделю к жиголеткам в пансион Жоржины в Сантусе.

Мы оставили его глубокой ночью и отправились в Неаполь ужинать обхарканной томатом и сыром пиццей, заливая ее вином, только что доставленным вечерним поездом из Казерты.

Открывала гиньоль сновидений шумная шарманка взрывами вальсов в звездном воздухе.

Потом сверху, из пансиона художников и артистов, начинали капать в пиццу глубокие капли Шопена.

24 Гильотина

Направляемый критическим нервом д-ра Лимона Браву, я был вытолкнут машиной для смены декораций к самому сердцу Жизелы.

Немецкая бородка некоего медика церемонно целовала ручки актрискам. Засученные рукава и пожарные с кусками импрессионистского леса скатывали вниз веления небес, будто с вертикального пляжа.

Она швырнула свой адрес, словно мелочь нищему, в мое головосносное признание в любви.

25 Друг семьи

Жил в доме в пять этажей на улице Сан-Бенту. Я носил ему параллельными вечерами в угодливом велюровом жилете липкие от патоки газеты.

И зацелованная мать отпустила меня в Сантос посмотреть на отчаливающее море.

Рождество впервые вдали от дома падало на мою неприкаянную душу, а в утешение – только дарственная надпись с фотографией.

Расставание рассыпалось в пыль в темном коридоре между каютами.

26 Александр Великий

Вооруженный стипендией и тромбоном, Далберт отправлялся покорять Европу.

С неторопливой сигаретой мы спустились по кругам города и по крестам баров tête-à-tête с будущим.

Я видел, как он стоял между каким-то итальянцем и блондинистым кепи в промежутке между кранами с набережной, взметнувшими свои черные руки в знак прощания.

27 Каникулы

Декабрь родил прямо на сияющие от мастики полы в доме тети Габриэлы трех молоденьких кузин в респектабельных очках.

Пантику североамериканствовал.

А моя мать с кризом, окруженная врачами, прямо из койки распорядилась ускорить мое знакомство с миром через путешествие.

28 Уплывающий порт

Ровный строй цинковых ангаров под солнцем приклеил меня, как ярлык, к гомону докеров и зевак, ведь «Марта» должна была отчалить только тропической ночью.

День нырял с высоты в бледность, стекавшую по трамплинам холмов и старинного форта. Брутто-грузчики вереницей брели на корабль под тяжестью мешков.

Моряки из трюмов сложили мачты-краны. Невозмутимые офицеры напоминали запоздавшие плечи.

Тугое брюхо трапа извергло медлительных посетителей, а потом повисло вдоль шеренги белокурых матросов.

Группы теснились на неподвижном причале.

29 Утро в Рио

Дыра в душном пространстве каюты косморамила фрагменты побережья,

Сахарная Голова[19] оказалась геометрической теоремой.

Пассажиры палубировали надлежащий экстаз от изрытого кратерами города.

«Марта» собиралась пройти Таможенный остров навылет, ведь он был всего лишь белой глянцевой открыткой, но была взята на абордаж и пришвартована пиратами для погрузки и разгрузки.

30 Каботаж

В следующий и в дальнейшие дни бразильское побережье любовалось цепями лысых патриотических гор.

За столами дамские наряды разбивались звоном красок, фанфарами лиц, беготней лакеев.

Одна итальянка высосала меня, как грог, своими застывшими глазами.

Звали ее Мадам де Севри.

Рябое лицо очкарика-аргентинца уравновешивалось за моим столом чилийскими усами студента с Анд.

Беременные сеньоры тучнели в тесных клетках на юте. Мадемуазель Сара, напротив, была худой и девственной и по вечерам кудахтала в салоне у пианино под аккомпанемент бретёра-воздыхателя.

31 Новые широты

Подскок маяка – и бразильский берег канул в воду, как рыба. Море стелилось синей клеенкой. Одышливое солнце жгло небоскребы облаков.

Две точки измазали горизонт, искря издалека беспроволочными приветствиями.

Лукавые глаза путешественников давно отвлеклись от книг, полишинелями скорчившихся нынче в пустых шезлонгах.

Рыжие антенны капитана «Марты» зондировали возможность кораблекрушения в скалах мадам де Севри.

Вечером в зимнем саду устраивались вечеринки в сельском стиле, душой которых был услужливый и толстый бортовой врач.

Консул кайзера в Буэнос-Айресе путешествовал с целой толпой миссионеров.

И до долгих часов, когда юнги принимались таскать море ведрами на игровой стол, прилежно пьянствовали морщины англичанина tour du monde[20].

32 Рола

За белокурой головкой катился шар, весь в блестках. Шар покрикивал и звался Мадама Рокамбола.

В непреложные восемь часов являлись они для полезной дегустации в зал, где подавали завтрак. И Рола приносила на мой кинонебосвод неотвратимый вексель судьбы.

33 Парусник

День длился, потягивался в шезлонгах, дремал, прикорнув на юте до тех пор, пока фортепианная гамма не пробудила корабль к вечерней жизни,

Мадама Рокамбола мулатировала матчиш на морском дансинге.

Я забылся, глядя на небо и на дневную звезду, соленую после купания, пришедшую рассказать мне о том, как училась в интернате. Мне вспоминились дортуарные романы в школе кузин.

Однажды вечером я поцеловал ее с языком.

34 Тенерифе

«Марту» перед рассветом застопорили свистки из чужой кабины.

В космораме койки двойная линия огней отмеряла ритм колебаний Санта-Крус-де-Тенерифе. После десяти суток плавания земля встретила нас чернеющими человеческими как-делами.

Бинокли синтезировали спящий город, подчиняясь нашей спешке.

Проворный звон колокольчика ловко заякорил ночной корабль.

Прошли мимо морщины англичанина, и палуба расцвела каталогизированными головами.

Город целиком вставал из утра, встающего из моря.

А над граненым городом громоздились горы.

35 Суша

Жизнь на борту нарумянилась в предвкушении Барселоны.

Угаданная в тумане скала Гибралтара подарила осредиземноморевшим биноклям первые берега Европы.

И тень горы Монтжуик отметила огнями ту ночь, когда был разорван в клочья батистовый сад мадам де Севри.

Наше расставание я отвел на ужин с кальмарами по узким улочкам с высокими покосившимися домами, вставшими спиной к смеющимся Рамблам, полным каскеток и шалей.

36 Hotel de Russie

Придорожную закопченность первой группы и последующих групп