Подарок от неизвестного - Валерий Яковлевич Лонской

– Как это – посмотреть? – растерялся Воскобойников.

Кабанов поднялся со стула и направился в угол комнаты, где было свободное пространство между стеной и шкафом, на полках которого стояли многочисленные папки с делами. И только тут Воскобойников заметил лежавший там пластиковый мешок иссиня-черного цвета, с незавязанной горловиной.

Кабанов покопался в нем и извлек наружу дубленку и сапоги, присланные в свое время для «Анны» депутатом Мордаевым, а следом – платье, которое Воскобойников выпросил для той же «Анны» у сестры.

Вынув все это, Кабанов вернулся к столу, аккуратно положил вещи перед Воскобойниковым.

– Что это? – отшатнулся Воскобойников, побелев лицом, словно ему подсунули ядовитую змею.

– Вещи…

– Подобным образом в больнице отдают родственникам одежду умерших… – прошептал Воскобойников, вжимаясь спиной в спинку стула. – А она?.. – Он все еще надеялся, что с «Анной» все в порядке, а вещи – это так, чтоб не забыть.

– Она… – Кабанов кашлянул в кулак и кивнул в сторону пластикового мешка. – Она там. Но тебе не следует… – Он не договорил, что Воскобойникову не следует делать. И, как-то механически дернувшись, словно марионетка, попытался вложить ему в ладонь серебряный крестик, принадлежавший «Анне».

Воскобойников оттолкнул его руку. Сорвался со стула, метнулся к пластиковому мешку. Опустившись на корточки, трясущимися пальцами он распахнул горловину мешка. Оттуда ему навстречу вылезли ноги «Анны» и ткнулись пятками прямо ему в грудь. Бело-розовые, красивой формы, безвольные ноги. Когда он сдвинул их в сторону нервной рукой и они поползли вниз, из мешка вслед за ними вылезло наружу нечто непонятное, и лишь мгновение спустя он сообразил, что это разрезанные надвое, точно брюхо большой рыбы, грудь и часть живота, внутри которых видны были алюминиевые жгуты каркаса и пористая, более светлая, чем снаружи, силиконовая масса. От этой картины у Воскобойникова застучали зубы. Тело же продолжало сползать на пол, и вот перед ним появилась голова «Анны» или то, что было когда-то ею. Верхняя часть со спутанными кудрями была рассечена на две половины, на одной из них не было волос и часть лба была срезана почти до бровей. Открытые глаза «Анны» были неподвижны и смотрели на Воскобойникова с печальным выражением, будто бы это он был виноват в том, что случилось. Зрелище было жуткое, словно «Анна» побывала в руках маньяка-убийцы. Тело уже не было телом, и голова уже не являлась головой. Особенно впечатляли лишенные прежней жизни глаза, бывшие теперь как бы сами по себе и словно являвшие укор всему человеческому роду. Воскобойников, с комком в горле, несколько мгновений всматривался в них, и ему показалось, что взгляд этих глаз начинает жечь его наподобие лазера, и он даже почувствовал две обжигающие точки у себя на щеке, словно на него было направлено оружие.

Он отстранился от тела «Анны», поднялся и, преодолевая слабость в ногах, отчего со стороны могло показаться, что он пьян, резко метнулся к двери и, покинув комнату, быстро пошел, почти побежал по коридору, желая лишь одного: поскорее выбраться из этого здания наружу.

Кабанов с трудом нагнал его у лестницы.

– Пропуск-то возьми, иначе тебя не выпустят отсюда…

Воскобойников механически взял протянутую ему бумажку и, не глядя в лицо Кабанову, продолжил свой ход, мучительно вспоминая, где же здесь выход. Наконец с трудом он добрался до выхода и, миновав проходную, выбежал на улицу.

Было холодно. Мороз к вечеру стал крепче. Ветер ударил ему в лицо, осыпая колючими искрами снега, остро обжигая щеки, лоб и губы, но он не почувствовал боли. Не задумываясь о том, в каком направлении следует идти, не глядя под ноги, он устремился через ветер, все толкавший и толкавший его в грудь, и зашагал по улице в сторону Садового кольца, туда, где, по его ощущению, была жизнь, где горели огни, где было шумно и где упрямо катились машины, подминая под себя снежную кашу и грязь, не желая прерывать свой привычный бег, прочно веря, что в движении залог успеха и, что бы ни случилось, надо продолжать свой путь. Воскобойников с тупым упорством шагал вперед, не замечая прохожих, преодолевая снежные завихрения, тормозившие его движение, и остро лизавший щеки холод, твердо уверовав, что перед ним цель, до которой непременно надо дойти.