Запертый сад - Сара Харди

Айвенс присоединился к поющим. Его чистый, сильный тенор резко выделялся на фоне хриплых и жалобных голосов. Остальные певцы смолкли. Пианист перестал играть.

Элис видела, как бледные напряженные лица смягчились, руки стали смахивать что-то с глаз. Прижатая к нему толпой, она чувствовала, как он дышит, как поднимается его грудь, пока он выжимал всю силу чувств – до капли – из знакомой песни.

«И буду мирно спать, пока ты не придешь»…

На секунду воцарилось молчание, потом грохнули аплодисменты.

– Должно быть, – прошептал он под крики «браво» и хлопки, – это было для вас слишком сентиментально.

– Нет-нет, – возразила Элис; но она не знала, слышит ли он ее голос среди всех приветствий и приглашений выпить. Она видела, как он встретился глазами с пианистом, кивнул ему, и тут же настроение сменилось – он запел «Дейзи, Дейзи», жестом приглашая всех присоединиться к пению.

– И вы, – сказал он.

И она запела.

– Видите, – сказал он после ревущего крещендо (пианист изо всех сих бил по клавишам и нажимал на педаль), – я же говорил, вы умеете петь.

– А теперь вы надо мной издеваетесь!

– Ни в коем случае!

Тут его спросили, знает ли он «О, Шенандоа». Он знал. И они пели еще. А потом «Зеленые рукава».

Элис заметила, что Айвенс сказал что-то пианисту, но не расслышала, что именно; пианист подмигнул ей и встал, уступая место Айвенсу.

– Все хорошо? – улыбнулся он ей.

Она кивнула, поймала в грязном зеркале у бара отражение женщины с горящими щеками, сияющими глазами. Незнакомка, подумала она, едва узнавая себя. Живая. Счастливая.

Она не знала мелодии, которую теперь играл Айвенс. Но это был вальс, и парочка выбралась из-за дальнего столика и пошла танцевать. Они обнялись, и их тела слились в полном согласии с мелодией. Другие последовали их примеру, и ей так захотелось танцевать, что желание ощущалось как физическая боль. Потом Айвенс перешел на мелодию, которую она хорошо знала, – Begin the Beguine. Она говорила ему, что ей очень нравится эта вещь, в тот вечер, когда заходила к нему, и теперь она думала, запомнил он тот разговор или это просто совпадение.

– Я не знала, что вы играете на фортепиано, – сказала она, наблюдая, как его пальцы легко порхают по клавишам. – Тем более так чудесно.

– Откуда же вам было знать. А мне говорили, что вы великолепно танцуете. – Она ответила ему удивленным взглядом. – Знаете, как люди болтают, – объяснил он.

Пока она раздумывала над оукборнскими сплетнями, он уже пел «Ночь и день».

– Такой голос птиц с деревьев сманит, – сказала какая-то женщина рядом.

– Просто до слез! – сказала другая; у нее и правда потекла тушь. – Счастливица! Как ваш муж поет!

Элис собиралась пуститься в объяснения, но вдруг осеклась – в конце концов, она далеко от дома, от сплетен.

Она просто продолжала принимать комплименты его пению, и когда он предложил всем спеть хором шотландскую песню «Как воротишься домой по весне», а потом «Прощай, скворец!», Элис тоже пела. Одному богу известно, как она фальшивила, но ей уже было все равно. Если нельзя потанцевать, то она хотя бы споет. Весь этот вечер ничем не примечательный паб казался ей безопасным оазисом. Благословенного забытья. Радости.

Не успела она опомниться, как зазвенел звонок, владелец паба объявил последние заказы, и Айвенс встал с табурета у пианино.

Люди благодарили его, уходя, и вскоре паб опустел.

– Это было прекрасно, – сказала она. Но он вдруг снова от нее отдалился.

– Ничего особенного.

И вот уже он подает ей пальто с таким видом, словно хочет уйти отсюда как можно скорее.

Она сделала еще попытку:

– Какой дар уметь дать людям так много – поднять их дух.

А он поднимал ее чемоданчик, и лицо его казалось бледной маской. Вечер закончился.

– Пойдемте? – сказал он, и они вышли из паба.

На улице бушевала гроза. Дождь извергался струями, которые высоко отскакивали от тротуара. Вдалеке слышался гром.

– Как вы доберетесь до сестры? – спросил он, пока они стояли в дверном проеме.

– На такси, если получится.

Но мужчина, стоявший рядом с ними, заметил:

– Это вам должно очень повезти. В такой дождь. Когда уже ни автобусов, ни поездов.

Айвенс спросил:

– Неужели опять забастовка?

– Боюсь, что так. Только что объявили.

– Они все время устраивают эти неожиданные забастовки, – сказал Айвенс. – Нам, наверное, надо идти и высматривать такси, если увидим – сразу хватать. Но, боюсь, вероятность почти нулевая. Я понесу ваш чемодан.

– Но если нет транспорта, как вы доберетесь до Стретема?

– Пешком.

– Но это несколько миль! Как вы пойдете туда в такую погоду! – Как будто в подтверждение этих слов, ветер сорвал с нее шляпу, и он бросился ее ловить.

– Оставьте! – воскликнула Элис, когда шляпа полетела над дорогой. Она догнала его и схватила за руку. – У моей сестры достаточно места, я постелю вам на диване. Ее… Ее…

Она не знала, как ей назвать мужчину, с которым жила Кэтрин. Любовник? Еще не хватало. Да и какая разница.

– Квартира пустая, – сказала она. Они оба на дежурстве, так что это вполне удобно.

Хотя она прекрасно понимала, что это обстоятельство можно расценить и как исключительно неудобное. Но ведь идти по такому дождю для него смерти подобно.

Он колебался. Но тут мимо проехал грузовик, окатил их обоих грязной водой с головы до ног, и это решило дело.

– Если вы уверены, – сказал он.

Она была уверена.

Глава 31

Ключ чуть не выскользнул у Элис из мокрых рук, пока она отпирала тяжелую дверь с резным стеклом, ведущую в подъезд Кэтрин. Они вошли в светлый вестибюль. Ну и жара! Два огромных радиатора так нагрели воздух, что ей показалось, будто она входит в теплицу в середине лета.

– Наконец-то! – сказала Элис, закрывая за собой двери. – На улице прямо конец света.

Снаружи была такая гроза, что они почти не разговаривали по дороге, пытаясь обогнуть лужи и перепрыгивая через сточные канавы. Его брюки промокли насквозь, ее чулки были заляпаны грязью.

Она увидела, что Айвенс рассматривает прихотливые узоры бледного отполированного мрамора, изгиб лестницы, лифты с медными ручками в виде лилий. Он тихонько присвистнул.

– Моя сестра очень много работает, – сказала она, внезапно начиная оправдываться – ведь в Уайтчепеле наверняка не бывает так тепло в домах, там нет огромных радиаторов, украшенных изящными тюльпанами, которые не только греют, но и услаждают взор, как произведения искусства.

– Не сомневаюсь, – сказал он, и они вошли в лифт.