Метроленд. До ее встречи со мной. Попугай Флобера - Джулиан Патрик Барнс

исключительно чтобы заполнить место. Редактор звонит какому-нибудь стихоплету: «Ой, Джонатан, сделаешь нам на этой неделе что-нибудь на четыре строфы?» или «Боюсь, наш балетный критик подвернул запястье, выводя прописные буквы, так что нам срочно нужно что-нибудь длинное, но с короткими строчками. Во, стихи как раз подойдут. Наши читатели любят стихи».

– По-моему, это не совсем справедливо.

(На самом деле, на мой скромный взгляд, это была уже паранойя – горькое раздражение неудачливого писателя.)

– Конечно, это несправедливо. – Слово «справедливо» Тони произнес с таким же сарказмом, с каким обычно произносил «тори». – Но именно так все устроено. Спроси в книжном поэзию, и тебе предложат какие-нибудь сопливые баллады или совсем уж тухлую дрянь. И то же самое, кстати, и с прозой. Нормальных романов уже не пишут. Какие-то контрабандисты, говенные кролики и история – всё.

– А мы знаем, что есть история, – заметил я ностальгически (и подумал, что надо скорей менять тему).

– Ложь, придуманная победителями. Все правильно. Почему никто больше не воспринимает книги всерьез? Я имею в виду за исключением академиков – ну, с них толку мало: они не более чем критики, причем запоздавшие лет на сто. Почему все кривятся, когда писатель делает какое-нибудь политическое заявление? Почему все «левые» книги обязательно должны быть ультрамодными и стильными, чтобы хоть кто-нибудь их прочел, а к тому времени, когда они становятся ультрамодными, их злободневность давно проходит, акценты меняются и бывшая «левая» книга становится консервативной? И какого хрена, – мне показалось, он сейчас задохнется, – какого хрена публика не покупает моих охренительных книг?

– Может, там слишком много мата? – предположил я.

Он рассмеялся, потом успокоился и вновь принялся отпускать замечания по поводу нашего сада.

– А ты почему ничего не пишешь, перспективный жирный котяра?

Я ему не рассказывал про свой проект: история лондонского общественного транспорта.

– Я… э… ну, я пока познаю жизнь.

Он рассмеялся, хотя на этот раз – одобрительно. Во всяком случае, мне так показалось.

(Но разве это не правда, что я – нет, не «познаю жизнь», я бы не стал определять это так, – стал гораздо серьезней, чем раньше? В школе я называл себя серьезным; однако на самом деле я был просто настойчивым и настырным. В Париже я тоже называл себя серьезным – вспомним, что я стремился постичь некий глубинный синтез искусства и жизни, – но, скорее всего, я просто пытался придать некую чрезмерную и при этом оправданную значимость легкомысленным удовольствиям. Сейчас я очень серьезно отношусь ко многим вещам и не боюсь, что не выдержу груза своей серьезности.)

– Ты хочешь сказать, что теперь ты живешь в своем доме, а не снимаешь квартиру, – заключил Тони, когда я пересказал ему все предыдущее.

Мы дошли почти до конца сада; дом отсюда был практически не виден – только самый верхний этаж, где когда-нибудь будет комната Эми. Или, может быть, ее младшего братика.

– А что в этом плохого, когда ты уверен, что у тебя есть крыша над головой и что она не течет?

– Подход пещерного человека, – скривился Тони.

– И что у тебя есть семья и ты нормально ее обеспечиваешь?

– Шовинизм, как он есть.

– И что у тебя есть ребенок.

(Я бы не стал это упоминать при других обстоятельствах, потому что «жена» Тони недавно сделала «чистку», как он это обозвал. Но он меня разозлил своими несправедливыми нападками.)

– Я думал, что это была нежелательная беременность.

– Мы не планировали, чтобы так скоро, да. Но это уже не имеет значения.

– Я тут подумал, что было бы забавно: пусть компания «Дурекс» выпускает дырявые гондоны, и тогда мы получим новое, зрелое поколение – серьезное, заботливое, ответственное по самые яйца. Кто знает, может быть, они даже начнут покупать мои гребучие книги.

Мы прошли еще дальше и остановились у клумб с душистым горошком.

– Да, кстати. – Тони подвигал локтем вверх-вниз. Этот скабрезный жест мы придумали в школе, и означал он то самое. – Ты уже поимел кого-нибудь на стороне?

Сначала я думал ответить, что это не его собачье дело. Потом решил промолчать. Но, подумав секунды три (почему так долго?), просто ответил, что нет.

– Интересно.

– Что интересно? – (Да что он себе позволяет, в конце концов?) – Что люди могут быть верны друг другу целых шесть лет? Ты сам не выдержал бы и недели?

– Нет. Интересно, что ты сделал паузу перед этим «нет». Это как понимать? «Нет, но был бы не прочь»? «Нет, но на прошлой неделе едва не сподобился»? «Нет, потому что Марион затрахивает меня до потери пульса»?

– На самом деле это было: «А не дать ли ему по морде? Хотя нет, лучше скажу ему правду». Как я понимаю, вы с Келли – люди современные, у вас и на этот счет есть договоренность, что каждый свободен в своих поступках.

– Современные, старомодные – не важно, как это назвать. Все, что угодно, только не этот твой дремучий иудеохристианский подход, замешенный на морали викторианских дрочил, ненавидевших секс. – Он вызывающе посмотрел на меня.

– Но я не иудей, и не хожу в церковь, и не дрочу – я просто люблю свою жену.

– Все так говорят. И продолжают так говорить, когда заводят любовниц. Как я понимаю, ты до сих пор еще веришь, что смерть – это конец, что после смерти уже не будет ничего?

– Ну конечно.

– Ну хоть какое-то облегчение. И ты спокойно смирился с мыслью, что до самой смерти не оприходуешь больше ни одной женщины? У меня в голове не укладывается, что такое возможно. Я бы просто с ума сошел. Ну то есть я ни капельки не сомневаюсь, что Марион – просто богиня в постели и все такое, что она втыкается пятками тебе в уши и высасывает из тебя все до последней капли, и тем не менее…

Мне хотелось быстрее закончить этот разговор, но то, что он сейчас сказал про Марион… это было настолько противно (убери свои грязные руки от моей жены)… и потом: кто он такой, чтобы учить меня жить?!

– Не стану вдаваться в подробности, которые, как я понял, ты бы с удовольствием обсудил, но наша с ней половая жизнь, – я умолк на мгновение, уже ощущая себя предателем, – всегда была… ну, в общем, достаточно разнообразной…

Тони снова подвигал локтем вверх-вниз.

– Ты хочешь сказать…

Я все-таки попытался его оборвать:

– Послушай, если ты живешь на линии «Метрополитен», это еще не значит, что ты не слышал о… – Я был вне себя от злости и даже не смог завершить фразу. Перед глазами вставали такие картины… мне самому стало стыдно.

– Ты следи за тем, что говоришь, – радостно отозвался Тони. – Одно неосторожное слово – и браку конец.

– А что касается того, чтобы