Копенгагенская интерпретация - Андрей Михайлович Столяров

бытийных конфигураций, часть которых вполне может утвердиться в реальности. А Ризома никаких конфигураций не создает, напротив, она поглощает любую содержательную структуру, преобразуя ее в набор случайных фрагментов, никак не связанных между собой.

Итак, современный мир превратился в Ризому.

Он стал болотом, где невозможен никакой иерархический смысл.

Никто не знает, как это болото преодолеть.

Никто не знает, как его замостить - нет соответствующего материала.

Мы бредем неизвестно куда по чавкающей трясине.

А теперь в этом болоте начали появляться Проталины.

Иди к себе и пиши!

Ах, если бы все было так просто. Если бы можно было усесться за письменный стол, включить компьютер, положить напряженные пальцы на клавиатуру и чтобы текст непроизвольно потек на бледный экран, заполняя его персонажами, красками, звуками, неожиданными подробностями, разворачивая действие, которое прорастало бы само из себя.

Маревин предпринимает еще одну отчаянную попытку. Ровно неделю, от среды до среды, он, практически не поднимаясь, лежит на тахте, то уткнувшись лицом в подушку, погруженный в сумерки подсознания, где, как в аквариуме, тенями экзотических рыб плавают расплывчатые пятна идей, то, наоборот, опрокидывается навзничь, сцепив на груди пальцы рук, прищурясь, взглядом куда-то за потолок, в сферы неясных предчувствий и озарений. Иногда, правда, он вскакивает и в полуобморочном состоянии шатается по квартире, натыкаясь на выступы и углы, которые вылезают непонятно откуда. Включает свет в ванной. Смотрит в зеркало на свое анемичное отражение, готовое раствориться в потустороннем безмолвии Зазеркалья. Опять протирает лицо холодной водой. Щиплет до боли мочки ушей, стучит друг о друга сжатыми кулаками. Все это напрасно. В голове - мутный хаос, который не складывается ни во что упорядоченное. Идеи наслаиваются и слипаются. Слова и фразы, отдельно от них, пляшут, будто ошалевшая мошкара вокруг лампы. Не хватает какой-то сцепки, чтобы выстроилась осмысленная картинка, какого-то толчка, какой-то оживляющей встряски. Нет голубой ноты. Нет даже эха того, как «гости съезжались на дачу». Призраком без плоти, без памяти бродит он по некрополю замыслов - некоторые из их уже лет десять ждут воплощения. Ни одна из заготовок, имеющихся в его архиве, не оживает, ни один из набросков, казавшихся когда-то заманчивыми, не желает разворачиваться в связное повествование.

В воскресенье, на пятый день, совершенно измучившись, он даже начинает подумывать: не напиться ли ему до поросячьего опупения - перемешать мозги столовой ложкой, чтобы потом мысли и чувства, осев, образовали совершенно новый узор. В конце концов Фолкнер пил, как безумная лошадь, и ничего - написал девятнадцать романов. То же самое - Хемингуэй и Куприн. А Маргарет Митчел, которая «унесенная ветром», по слухам, непрерывно пребывала в таком «приподнятом» состоянии. Правда, ей повезло: имелся грамотный муж, который, редактируя тексты, превращал хаос в стройный сюжет. В общем, это еще вопрос - кто создал Великий Американский Роман. И точно так же редакторы вынимали фрагменты из безудержного потока сознания - без абзацев, без точек, без запятых, - который, барабаня по клавишам печатной машинки, день за днем извергал Томас Вулф, а потом монтировали из них его знаменитые книги. Грэм Грин, Хью Оден, Айн Рэнд сидели на бензедрине. Оден с тому же употреблял еще и амфетамин. Как, кстати, и Жан-Поль Сартр, наворачивая свои философские экзерсисы, которые нормальному человеку невозможно читать. Бальзак за ночь сумасшедшей работы выпивал пятьдесят чашек кофе, а в дополнение - кофейные зерна жевал, так что с губ стекала коричневая слюна. Шиллер нюхал гнилые яблоки, которые держал в ящике письменного стола. Сименон перед как сесть за пишущую машинку, слушал определенную мелодию на проигрывателе. Трумэн Капоте заправлялся хересом и мартини. Каждый встряхивался, как мог, чтобы воспарить в горние выси. Самоубийственное горение - невысокая плата за необыкновенный словесный узор. Казалось бы - вот, но Маревин знает, что ему это не подойдет. Наркотиками он, упаси бог, не баловался, хватило ума понять, что с этой лестницы потом будет не соскочить, но и кофе, и алкоголь пробовал в чудовищных дозах. И - ничего. То самое туповатое «вгладь ничего-с...» Утром, на трезвую голову, обнаруживал на бумаге именно поросячий, вкривь и вкось, бред, из которого изредка удавалось извлечь две-три пристойные фразы. Нет, химическое трансцендирование не для него. Ему ближе Флобер: «Веди упорядоченную жизнь, как буржуа, и ты сможешь быть неистовым и оригинальным в своем творчестве».

Но и флоберовская рекомендация не помогает. Он и так уже много лет придерживается жестких дисциплинарных ограничений. Пять часов по утрам - священное время прозы: никаких новостей, истерикой своей засоряющих мозг, никакого серфинга по сетям, из которого выныриваешь, как из омута, с гудящей башкой. Телефоны он, естественно, отключает - и сотовый, испускающий вкрадчивое кошачье мяуканье, и местный, стационарный, на столике в кабинете, который иначе каждые пятнадцать минут выбрасывает из себя панический вопль: то интервью у него просят на телевидении, то приглашают на какие-то малопонятные мероприятия. Особенно неистовствует Марьяна - двадцать шесть вызовов за день плюс десяток, судя по оглавлению, текстовых сообщений. Дикий темперамент у девушки! Ничего этого Маревин, конечно, не открывает. Да провались к черту эти бессмысленные интервью! Да провались туда же все эти унылые, как под копирку, бесчисленные литературные мероприятия! Разговаривать ему ни с кем ни о чем не хочется. Глушь безмолвия - единственное, в чем он сейчас может существовать. И потому вечером третьего дня, когда раздается знакомый, коротенький, осторожный дверной звонок, он решительно отворяет дверь и, не дав Дарине слова сказать, произносит:

- Извини, сегодня беседы не будет.

Даже в сумерках лестничной галереи, чувствуется, как вспыхивает ее лицо:

- Я - не для этого... Просто... мне кое-что... необходимо согласовать...

И далее сдавленным от обиды голосом сообщает, что сейчас они в театре «Гвадалквивир» репетирует пьесу по его повести, «Наука расставаний», Эжен Артурович говорит, что он вам звонил... Там надо кое-что изменить, приспособить для сцены, вот, я пришла посоветоваться...

От волнения она даже переходит на «вы».

Переступает с ноги на ногу.

Танец смущения.

Маревин удивлен:

- А ты тут при чем?

Лицо Дарины вспыхивает еще сильнее.

В голосе - слезный надрыв:

- Я отвечаю за инсценировку.

- Ну - поздравляю...

Ясно, что это была инициатива самой Дарины.