Копенгагенская интерпретация - Андрей Михайлович Столяров

Маревин хватается за сотовый телефон, сеть, как назло, в нулях, отключилась, да и кому звонить: мэру, в полицию - что он им может сказать? О каких-то невнятных галлюцинациях? И дежурный бронетранспортер с площади тоже, как назло, куда-то исчез. И вообще: зовет-то Лара не их, а его.

Все это прокручивается у него в сознании как бы задним числом. В действительности он уже торопится через площадь, стараясь не наступать на появившиеся откуда-то мрачные угловатые трещины, ему кажется, что не асфальт у него под ногами, а ненадежный лед на реке, - опрометчиво сделав шаг, ухнешь в мокрый смертельный холод. Чушь, конечно, нелепости, фантазии, вздор, но что-то внутри подсказывает: на трещины лучше не наступать.

Он пробегает метров четыреста по какой-то невзрачной улице, поворачивает с нее, и оказывается на проспекте Ленина. Останавливается - что за черт? Ему же в противоположную сторону!

Проклятие!

Видимо, совсем ошалел.

Сориентировавшись, он устремляется на Крейнгольда. Кто такой этот самый Крейнгольд - революционер, ученый, забытый исследователь Урала, сподвижник Петра? Уж точно, что не писатель. Писателя с подобной фамилией он бы знал. Ну что же, пусть будет Крейнгольд...

Улица загибается по плавной дуге, все вроде бы правильно, но дома, понижаясь в этажности, почему-то сменяются длинными промышленными заборами. Вместо асфальта теперь комки твердой грязи, вместо строений - бетонные ограждения с остатками колючей проволоки наверху. Опять - что за черт! Куда его занесло? Он совершенно не знает этой части Красовска. Внезапный географический кретинизм? Или Проталина, переваривая его, начинает, как тряпку, комкать сознание? Сминается морщинами само время-пространство? Начинается схлопывание, проваливание Красовска в это самое слепое Ничто?..

Так, командует он сам себе, глубоко вдохнул-выдохнул, успокоился, подумал, остыл. Крепко зажмуривается - голос, зовущий его, становится гораздо отчетливее. Теперь ясно, по крайней мере, с какой стороны он звучит. Маревин дальше так и идет, прикрыв веки, практически наугад, изредка, сквозь узкую щелку поглядывая вперед, чтобы не натолкнуться на что-нибудь. Бетонные ограждения постепенно отодвигаются, сменяют их улицы с разбросанными по стенам домов зажженными вечерними окнами. Фонари, однако, еще не горят: распоряжение мэрии, режим экономии электричества. Но нет сомнений, что он уже в центре города. Ну, слава богу, вот наконец и кафе, вывеска «У Лары», матерчатый, полукругом, навес при входе. Маревин как-то затейливо, но все же вывернул на него. И вроде даже работает, внутри - свет, желтоватая болезненная пустота.

Через приоткрытую дверь он осторожно просачивается в помещение. И ведь - да, пустота, пустота: замерли, как во сне, полированные деревянные столики, поблескивают со стен гравюры с силуэтами города. Время еще не позднее, но в кафе ни одного посетителя, и до Маревина вдруг доходит, что точно так же и на пути от площади, во всей путанице проспектов и улиц, он тоже не видел ни единого человека.

Что с городом?

Куда они все подевались?

Люди, где вы?..

Ладно, это потом.

Голос Лары, мучительный, задыхающийся, звучит совсем рядом. Он вворачивается теперь уже не только в сознание, но отчетливо накатывается из служебного хода - пульсацией боли, содроганиями телесной агонии. Кажется, что жизни в нем остается всего на пару минут. Маревин откидывает плотную, на металлических прищепочках, занавеску. За ней - небольшое, квадратное, по виду хозяйственное помещение: сервант с чашками за стеклом, стопки чистых тарелок, несколько разноцветных полотенец на вешалке. Далее - коридор, который выводит на задний двор, оттуда Маревин обычно и заходил на свидание в кабинет. И вот тут - картина, полная ужаса. Слева, по свободной стене, точно бабочка в нелепой коллекции, распластана Лара. Она стоит, чуть раскинув в стороны руки, и все тело ее, как канатом, со смертельной отчетливостью прижато оранжевой паутиной. Нити толщиной в палец, липкие, видимо, клейкие: Лара в них дергается и хрипит, но даже на миллиметр не может оторвать от стены. Причем одна из нитей проходит у нее по горлу, очевидно душит, и Лара с чахоточным мелким кашлем втягивает воздух в себя: кха... кха... кха... Она уже почти задохнулась, лицо у нее синюшное, глаза, прозрачные, от напряжения выдавливаются из орбит, под ними - пленчатые дорожки полупросохших слез. Маревин хватается за одну из нитей, отчаянно дергает, она действительно клейкая, и нет, никак, ее от бетонной поверхности не оторвать. К счастью, он замечает на серванте кухонный нож. Лезвие острое, недавно заточенное, но и оно с трудом рассекает оранжевую тугую жилу. Хуже, чем резать пластик. Жила наконец распадается, оба конца ее, как живые, вздергиваются усами вверх. Лара всхлипывает - втягивая в себя спасительный воздух. Нож входит в следующий, чуть пульсирующий жильный сегмент. Еще полминуты, меньше, и все нити вдоль тела разрезаны. Лара с тряпичной беспомощностью валится на линолеум. Маревин едва-едва успевает ее подхватить. Она сквозь бурные хрипы - никак не может по-настоящему продышаться - выдавливает, указывая рукой в коридор.

Трясет-плещет ладонью:

- Оно... там...

Коридор безнадежно темен. Свет из хозяйственного помещения, впрочем, довольно тусклый, растворяется в сумраке где-то через пару шагов. Тьма как будто поглощает его. Еле угадывается серая, неясная щель - на дальнем конце, в силуэте двери, приоткрытой во двор. Проступают углами небрежно составленные друг на друга коробки. Ничего пугающего. Он все это уже, приходя к Ларе, имел удовольствие лицезреть. Разве что, коробки сейчас как-то странно шевелятся, дергаясь вверх и вниз, словно насаженные на коленвал, и через мгновение Маревин догадывается, что это вовсе не коленвал - это суставы какого-то членистоногого существа.

Вероятно - с шипами, с зазубринами.

Вероятно, вздувается между ними жаждущее свежей пищи брюшко.

Маревин торопливо оглядывается.

Лара уже не рукой, а, сидя, качнувшись всем телом, указывая, хрипит:

- Пистолет...

Пистолет - игрушкой - валяется у стены. Лара, вероятно, выронила его, когда сеть, хлыстами ударив по телу, прижала ее к бетону. Маревин быстро передергивает затвор, досылает патрон: все же кое-что помнит из практики давней военной кафедры с университете.

Существо тем временем делает шумный рывок вперед - коробки валятся, шуршит прокалываемый, раздираемый шипами картон.

Через секунду оно будет здесь.

Оно уже рядом.

Вот!..

Шипастая паучья нога, высунувшись из темноты, скребет изогнутым когтем по