Нам нужны новые имена - НоВайолет Булавайо

Привет, говорю я Эндрю, потому что мне неудобно просто прошмыгнуть мимо, будто его не существует, хотя он и псих. В «Шейдибруке» всегда пахнет больницей, и я уже чувствую, как у меня сводит желудок.

Привет, Питер, говорит мне Эндрю. Есть сигарета? Он всегда задает мне этот вопрос, и я всегда качаю головой. Я уже не исправляю его, когда он называет меня Питером[57]. В комнате отдыха, где включен телевизор, я машу рукой незнакомой женщине. Она сидит рядом с ходунками и безразлично смотрит в пространство, словно в ожидании чего-то — возможно, ангела, который благословит ее. Я быстро отвожу взгляд; рядом с больными людьми меня всегда мучит чувство вины, потому что я ничего не могу для них сделать.

Чака Зулу, облаченный в свое туземное одеяние, стоит на кровати. Клодин мерит шагами подвал, заламывая руки.

Слава богу, вы пришли, шепчет она тете Фосталине. Не знаю, на сколько еще меня хватило бы, говорит она.

Все окей, я приехала, как только смогла, а вам не помешает отдохнуть, говорит тетя Фосталина.

Чака Зулу берет щит, поднимает над седой головой и кричит: Байет[58], приветствую тебя в моем краале, хочешь посмотреть мое копье? И я с трудом сдерживаю смех. Я понимаю, он не в себе и все такое, но это что-то невообразимое. К счастью, на самом деле он не опасен. Чака Зулу спускается с кровати, с важным видом подходит к деревянному табурету — из тех, на каких старики сидят в Африке, — и садится под постером с изображением полуголой девушки-масаи, увитой бусами как ненормальная.

Быть в комнате Чаки Зулу — это как быть в музее памяти или типа того, чего только не висит у него на стенах: газетные вырезки с Нельсоном Манделой, вышедшим из тюрьмы, фотографии нашего президента тех времен, когда он только стал президентом и еще не облысел, фотографии Кваме Нкрумы, Кофи Аннана, большая фотография Десмонда Туту, фотографии Мириам Макебы, Бренды Фасси, Хью Масекелы, Лаки Дюбе, газетная вырезка с Кредо Мутвой, обрамленные фотографии Бебе Манги, Лелети Кумало, Вангари Маатай и так далее.

Семейные фотографии висят отдельно и занимают всю стену. В дни, когда он в своем уме, Чака Зулу рассказывает об этих людях, своих сыновьях, дочерях, племянницах и племянниках, внуках и внучках. Рассказывает, кто кем работает, что кому нравится, где они живут, об их мужьях и женах, и я всегда удивляюсь, сколько всего он помнит, словно живет с ними со всеми. Он дал имена всем своим детям и внукам — их зовут Гезефи, Сиса, Нокутула, Нене, Николас, Макоси, Офелия, Дуглас, Сакиле, Иден, Дэви, Иэн; каждое имя он тщательно обдумывал и наконец сообщал по телефону.

Так я к ним прикасаюсь, поделился со мной однажды Чака Зулу, когда рассказывал об этих именах. Понимаешь, каждый раз, когда их зовут по имени, а они отвечают, я становлюсь невидимой рукой, которая касается их и называет своими, сказал он.

Я не знаю, каким точно сумасшествием страдает Чака Зулу; тетя Фосталина один раз говорила мне, но я уже забыла, потому что название такое сложное, но думаю, это гораздо лучше, чем я видела у некоторых. Однажды, когда мы возвращались после движа в Будапешт, какой-то полуголый псих преследовал нас до самого дома. А как-то на свадьбе, еще до нашего переезда в Парадайз, жених просто слетел с катушек, схватил бревно и начал всех дубасить, включая свою невесту. И лучше ему уже не стало; куда бы он ни шел, люди разбегались врассыпную.

Как они жили

А когда нас спрашивали, откуда мы, мы переглядывались и улыбались с застенчивостью юных невест. Нам говорили: Из Африки? Мы согласно кивали. А из какой части Африки? Мы улыбались. Не оттуда, где стервятники ждут, пока дети загнутся от истощения? Мы улыбались. Где доживают в среднем до тридцати пяти лет? Мы улыбались. Не оттуда, где диссиденты засовывают AK-47 женщинам между ног? Мы улыбались. Где люди бегают голыми? Мы улыбались. Оттуда, где все друг друга перерезали? Мы улыбались. Где старый президент подтасовал выборы, и людей пытали, и убивали, и толпами сажали в тюрьмы и все такое, и где все умирают от холеры… О боже, да, мы видели вашу страну; она была в новостях.

И когда эти слова слетали с их губ, как кирпичное крошево, мы снова переглядывались, и наши глаза давали течь. Наши улыбки таяли, словно туман, и мы плакали навзрыд; плакали по нашей благословенной несчастной стране. Мы плакали и плакали, а они жалели нас и говорили: Все окей… все окей, теперь вы в Америке. А мы все рыдали, рыдали и рыдали, а они давали нам маленькие мягкие штуковины и говорили: Вот «Клинекс», держите. И мы брали эти мягкие штуковины и клали в карманы, чтобы рассмотреть потом, и рыдали дальше, рыдали, как вдовы, рыдали, как сироты.

В Америке мы увидели еды больше, чем видели за всю жизнь, и были так счастливы, что начали копаться в мусорных корзинах своих душ, выискивая там испачканные осколки Бога. Мы бросали его туда, еще когда были в своей стране, бросали в жуткие-жуткие моменты, когда нас мутило от голода, и думали: почему же он нас не пожалеет, как это? Думали: почему же он нас не услышит? Думали: как же так, мы его просим, просим и просим, но не получаем ни крошки, почему? И, ослепнув от гнева, мы забросили его подальше со словами: Уж лучше без Бога, лучше без Бога, чем жить вот так, молиться вот так о том, чего никогда не будет. Лучше без Бога.

Но потом, в Америке, при виде всей этой еды у нас перехватывало дыхание, и мы думали: подождите, на свете должен быть Бог. И от счастья и благодарности мы принимались выискивать его осколки и склеивать суперклеем, купленным в магазине «Все за доллар» всего за девяносто девять центов, приговаривая: Теперь и мы на Бога уповаем, реально мы на Бога уповаем[59]; и снова начинали молиться. В «Макдоналдсе» мы поглощали бигмаки и уписывали жареную картошку, хлебая кока-колу из огромных стаканов. В «Бургер Кинге» мы видели вопперы и вопили. В «КФС» мы набрасывались на наггетсы. Мы шли в «Китайские буфеты» и поедали все, на что падал глаз, — жареный рис, курицу, говядину, креветки, — а если не знали названий, то просто тыкали пальцами и говорили: Нам это.

Мы жрали как свиньи, как волки, как