О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

которую потом описала в «Песне последней встречи», многое зашифровав. Разумеется, никто ничего не понял, читателям запомнились только неправильно надетые перчатки – деталь, которую она выдумала.

Он позвал ее в мастерскую, чтобы отдать все накопившиеся рисунки – их было шестнадцать. Но ей удалось сохранить лишь один, не самый характерный, где она предстала в египетском образе таинственной девы-сфинкса. Говорить он начал, лишь только она вошла, словно боясь, что она его опять околдует, причем говорить не своим обычным голосом, единственным на свете, а каким-то чужим, хриплым и отрывистым, точно ему сдавили горло:

– Мы прощаемся, Анна! Навсегда прощаемся. Вы не идете у меня из головы, я дурею, я перестал работать. Пора прервать это наваждение. – Он глотнул воздуха и продолжил. – А вы еще обижаетесь, дуетесь, не понимаете, каких сил мне стоит… Для интрижки вы не годитесь – вы же принцесса! А жена… жена мне нужна другая. Она… ну вы же колдунья, Анна, вы читаете мои мысли…

– Я давно знаю, – тихо сказала она. – И я готова, Моди, готова умереть. Ты же меня позовешь?

Она до сих пор помнит, что ощущала себя в тот миг святой Жанной, идущей на костер. Как раз в те дни в Париже проходила ее канонизация.

– Нет! – закричал Моди диким голосом. – Я до этого еще не дошел! Это не для тебя! Я ведь тоже отчасти предсказатель. Я слышал твои стихи, их звучание, их ритм! Ты будешь так же знаменита, как Верлен, и влюбленные будут так же завороженно твердить твои строчки, как мы твердили Верлена! А я…

Он запнулся и закричал еще истошнее, словно заглушая какие-то иные внутренние голоса:

– Уходи! Ты меня измучила, колдунья, ведьма!

Моди перешел на какой-то клекот, беспорядочные птичьи звуки. Похолодев, она инстинктивно прижала к груди приготовленный им сверток с рисунками и без памяти выбежала из мастерской, едва не упав на шаткой, плохо освещенной лестнице. Лишь попрощалась со знакомым кленом, который ей вслед прошелестел что-то тихое, как вздох…

Много лет она ничего о нем не слыхала. Ничего не могли сказать даже весьма осведомленные в делах современного искусства художники Экстер и Альтман.

Да, был еще один случай с Гумилевым при последней с ним совместной поездке к сыну в Бежецк. Это был год их развода. Тоже, можно сказать, последняя встреча. У нее случайно сорвалось с языка имя Модильяни. И Гумилев, видимо раздраженный тем, что она о нем заговорила, прорычал, что как-то встретил его в «Ротонде», зайдя туда с русскими приятелями. Тот, по своему обыкновению, сделал вид, что его не знает, и громко спросил у официанта:

– На каком языке говорит этот господин?

А узнав (будто он не знал!), устроил целое представление. Выкрикивал отдельные звуки и их сочетания: то «гу», то «го» – между прочим, начальные слоги их фамилий. Если бы он был военным, Гумилев непременно вызвал бы его на дуэль, как давно хотел, но это было просто (дальнейшее Гумилев выговорил с особой отчетливостью) пьяное чудовище. Он знал, что больно ранит ее своим рассказом, но они уже давно привыкли наносить друг другу жестокие удары, составляющие чуть ли не суть их странной любви-вражды.

При этом оба, Гумилев и Модильяни, умерли молодыми и почти одновременно. Гумилев был расстрелян в 1921 году за участие в каком-то полумифическом антиправительственном заговоре. И оба получили громкую посмертную славу.

Из иностранных журналов, случайно попавших ей в руки, она узнала, что Модильяни умер в 1920 году в возрасте 36 лет. Вернувшийся в 30-х годах из Франции Илья Эренбург, с ним друживший, рассказал ей некоторые важные подробности.

После войны Модильяни встретил молодую девушку, светловолосую и светлоглазую, похожую на школьницу. Ее звали Жанна. Она везде за ним безмолвно следовала. Незадолго до своего очередного отъезда в Россию, Эренбург встретил их на парижском бульваре – они шли, взявшись за руки, и улыбались. Снова в Париж он вернулся только в 1921 году, там его ожидало известие о скоропостижной смерти Моди от нераспознанного туберкулеза. А Жанна? Она не явилась на похороны, устроенные друзьями-художниками. В это время она… выбросилась из окна.

Эренбург вскочил со стула и нервно прошелся по небольшой комнатке Ахматовой в Фонтанном доме, где на стене висел ее портрет в виде загадочной женщины-сфинкса. Непрерывная, плавно круглящаяся линия выдавала руку Модильяни.

– Я давно хотел… да, хотел кое-что с вами обсудить, – выговорил он наконец и присел на край стула. – Я не понимаю… не понимаю, как она могла… Обычно женщины находят утешение в детях от любимых мужчин. У них росла маленькая дочь, и Жанна вдобавок была беременна… Я не понимаю!

Тут он снова вскочил и забегал по комнате, отыскивая в карманах трубку. Нашел, но не закурил, а вертел ее в руках.

– Он позвал. И Жанна не в силах была сопротивляться, – тихо, но убежденно проговорила она.

Эренбург удивленно поднял брови:

– Позвал? Вы серьезно? Хотя… Он был человеком мистическим, верил предсказаниям Нострадамуса.

Эренбург тогда внимательно поглядел на нее, сжавшуюся на стуле, и, вероятно, ему что-то передалось от той витающей в комнате любовной энергии, которую излучал висевший на стене портрет, и она, сидящая на простом стуле в полупустой и сумрачной комнатке Фонтанного дома. О чем подумал чуткий гость? О, она прочла его мысли! Он подумал, что невозможно было не влюбиться в такого дивного чудака и неудачника. И на всю эту жизнь, и, если случится, на грядущую…

Серега и война

У Сереги была фамилия Кульков. Не из-за нее ли он уже несколько лет как торговал в местном магазинчике? Он же был его владельцем, как случалось в стародавние времена, еще при царе Горохе. Неизвестно, как торговали тогда, а сейчас заработок был грошовый, а хлопот, как говорится, полон рот. Пришлось даже принанять помощника для закупки товара и обслуживания покупателей. Местные деревенские оказались все ребятами прижимистыми и капризными. Плохой, некачественный товар распознавали сразу, ведь сами летом приторговывали в соседних Химках, а то и в Москве, кто лучком, кто морковкой, выращенными на собственных грядках. Поэтому раннюю морковь он брал из Узбекистана – была она не по-российски громадных размеров и необычайно сладкая, а картошечку доставал краснодарскую, хоть и мелкую, но светлую, хрусткую и на удивление чистенькую. Сам все это забирал для своего большого семейства – жены и четверых парней. Попробуй прокорми такую ораву!

Даже самый старший, двадцатилетний Николай, жил пока при нем и отделяться не собирался. Да и куда? Разве что женится и у жены окажется своя