О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

Простившись с Гришей, Геннадий Анатольевич как-то несколько даже приободрился и словно помолодел. Шел к даче, напевая что-то из Глинки, чуть ли не натужно-страстное «Я стражду…».

На участке дачи прогуливалась внучка «экономистов» Ниночка с собакой Скотиком. Он их обоих, и Ниночку, и Скотика, просто обожал. Скотик был большой пожившей собакой какой-то смешанной породы, по человеческим меркам – пенсионер.

– Скотик, ну же, Скотик!

Ниночка бросала ему маленький мячик, а он его находил в траве и приносил в зубах. Причем делал это с неожиданной ловкостью и резвостью. Густая серая шерсть Скотика была взъерошенной и мокрой, вероятно, его только что возили на реку, где ему удалось всласть накупаться. Вдруг Скотик скосил на заходящего в калитку Геннадия Анатольевича глаз, совсем как женщина на выбранной Гришей акварели, и, вероятно, вспомнив, как тот почесывает его за ухом и подкармливает вкусностями, решил устроить представление для него, ну и конечно, для Ниночки. И для себя тоже. Он разлегся на траве и стал кувыркаться, выражая бурную радость от того, что он искупался, что солнце, что его видят два его двуногих друга и что он вообще еще жив, черт возьми! Еще жив! (Так Геннадий Анатольевич истолковал его скок, прыг и кувырканье.) Прямо танец царя Давида перед Ковчегом! Вот с кого нужно брать пример! Со Скотика! Ну и с царя Давида, разумеется.

А хохочущая Ниночка сбегала в дом и вынесла оттуда «портрет» Геннадия Анатольевича, нарисованный цветными карандашами на альбомном листке. Да так ловко было нарисовано, так смешно и точно, в особенности колючий взгляд из-под очков, изображенный двумя желтенькими закорючками. А внизу листочка Ниночка вывела большими, красными, чуть корявыми буквами: «Гена», что Геннадия Анатольевича прямо-таки растрогало. Вот еще подрастает гениальный художник, пока что в статусе дошкольницы. Он склонился к девочке и поцеловал ее куда-то в теплое ушко с висящей «самодельной» сережкой из ромашки:

– Умница!

Геннадий Анатольевич совсем развеселился. В один день ему Провиде́ние послало сразу двух гениев – да-да, для него они были гениями, теми, кто его совершенно неожиданно воодушевил и встряхнул. Разве не гении? Что там Матисс и Пикассо! Главное, что в них, как и в собаке Скотике, бурлила жизнь, ее сок, ее искрящаяся энергия, которая сумела зажечь и его, уже было совсем угасшего. Он вдруг подумал о Рыжакове и о той женщине, которая, которая… Ну, которую Рыжаков изобразил на акварелях. И решил не откладывая посетить этого необычного человека. Рыжаков (Петр или Павел?) сидел за каким-то прихотливым столиком, вероятно собственного изготовления, на своем участке под яблоней и играл с маленьким внуком в шахматы.

– А, это вы? – он не выразил большого удивления, точно ждал Геннадия Анатольевича.

– Прекрасные, прекрасные акварели, – с ходу начал тот. – Одну даже хотят взять в музейное собрание, – не удержался он от некоторого преувеличения.

– Рад, – сухо прореагировал Рыжаков, продолжая смотреть на доску. – Но все это уже давно в прошлом. У меня другая жизнь…

Беленький внук впился глазами в Геннадия Анатольевича, в его «интеллигентную» внешность, рыжеватую бородку, очки в темно-бордовой оправе – во все то, что так забавно изобразила на своем рисунке Ниночка. У нее преобладали оранжевые и желтые цвета – цвета сияющей радости и безумия.

– А модель ваших акварелей… – вдруг пробормотал Геннадий Анатольевич. – Мне кажется, я ее знал когда-то…

– Не могли вы ее знать! – с запалом возразил Рыжаков и даже привстал со стула и отложил коня в сторону. – Я и сам ее не знал. Случайная знакомая из провинции. Я ее нарисовал, и она тут же уехала с концами в свой Перегудов или Пересветов, уже не помню. Привезла мне от двоюродной сестры пряники местного производства. Сестра потом оттуда укатила в Ростов, да там и померла.

– Разве не художница? – продолжал гнуть свое Геннадий Анатольевич.

– Какое там! По хозяйственной части. Завхоз в продуктовом магазине.

Рыжаков явно все на ходу придумывал, во всяком случае Геннадию Анатольевичу так показалось. Почему-то соседу очень не хотелось, чтобы он что-то о ней узнал. Может, и сам сосед когда-то не устоял пред этими «тяжким узлом набежавшими косами»?

А он узнает, все равно узнает – у знакомых художников, в интернете, где-нибудь да узнает! И постарается встретиться с ней, ну да, встретиться через много лет, потому что времени не существует. Это, как говорят математики, мнимая величина. А вдруг и она его помнит и ждет, и в ней живо то единственное, неповторимое, таинственное, что некогда так его захватило?

И глупая собака Скотик, давний друг, своим безумным прыганьем и кувырканьем его, Геннадия Анатольевича, Гену, Генчика, как ласково называла его мама (фотография ее, молодой и обворожительной, смотрела на него сквозь стекло книжной полки), на все эти неожиданные, странные и, возможно, даже смешные мысли натолкнула!

Альбатрос и колдунья

Лирические вариации на тему Ахматовой и Модильяни

Во времена Первой мировой его часто можно было встретить в маленьком и бедном парижском кафе «У Розали». Эренбург попросту называл его столовкой. Там обычно ужинали художники и прочая небогатая публика. Он сидел на нижней ступеньке внутренней лестницы и хрипло кричал о бесславном конце европейской цивилизации. А порой потрясал ветхой книжицей, которая почти рассыпалась в его руке, и громко цитировал грозные и опасные для их распространителя пророчества Нострадамуса: «Скоро посадят в тюрьму всех, кто не научился молчать, и людей начнут истреблять».

Новые посетители испуганно оглядывались и переставали жевать, а постоянные спокойно продолжали ужинать. Речь сидящего на ступеньке постепенно становилась все бессвязнее и начинала походить на какой-то птичий клекот, словно это был не человек, а альбатрос, которому «исполинские крылья» (незабываемый поэтический образ еще одного «проклятого» творца) мешали не только ходить и говорить, но и просто жить. Он стихал и погружался в полудрему – для окружающих это было обычное состояние неумеренно много выпившего посетителя. Но его мозг, его память, – все его существо погружалось в дорогие воспоминания.

Он переносился в гораздо более авантажное парижское артистическое кафе – «Ротонду». И сам он был тогда другим – утонченным и гордым аристократического вида юношей из Италии, правда, без гроша в кармане, но и без этой густой и черной растительности на подбородке, которая его старила. А он хотел быть молодым, вечно молодым! Даже и тогда, при первом знакомстве, он сказал ей, что ему двадцать четыре года, а было на два года