О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

другой подходили к ней с вопросами, но она от них ловко увертывалась и показывала рукой теперь уже на местное кафе, где можно было подкрепиться. Туристы и впрямь дружно устремились к кафе.

А наши путешественники потом признались друг другу, что это была самая удивительная экскурсия из всех, которые им доводилось видеть и слышать.

Собака Скотик

Геннадий Анатольевич, немолодой, скажем так, доктор искусствоведения, известный в академических кругах своими «зажигательными» статьями и книгами, по дороге на дачу в электричке (машину он не водил) крепко призадумался. Что-то катастрофическое случилось с его вкусом и «способностью суждения», как горделиво называл это Кант. Ему перестало нравиться все, что он видел на выставках, в музеях, в современных галереях. Классика приелась, вызывала изжогу, современные авторы из авангардистов провоцировали холодное недоумение: что это и зачем? Современные художники-традиционалисты безумно злили, казались поголовно бездарями и эпигонами.

Он не совсем пока понимал, в нем ли что-то разладилось или беда таится в самом искусстве. Но чем виноваты корифеи? Недавно по делу зашел в Третьяковку и заодно пробежался по залам – боже, сколько мусора! И где были у уважаемого Павла Михайловича глаза? Но даже некогда любимое оставило равнодушным.

Ведь ни одной эмоции не испытал, глядя на пейзажи Левитана, прежде вызывающие чуть ли не слезы. Показалось, что чересчур слезлив и по-бабски забалтывается сам автор. Подумал, что весь «сказочный» Васнецов – просто раскрашенные картинки, а не живопись! Но и Врубель как-то чересчур сюжетен и рукотворен, «сделан». И обожаемый некогда Борисов-Мусатов не избежал налета манерности и изломанности в духе модерна…

А уж западные корифеи! Они и вовсе теперь вызывали отторжение! Матисс безжизнен, высушен и плосок, как обои! Ренуар чересчур сладок и красив в духе хорошо воспитанного буржуа. Пикассо в том же духе, но только у него «обратное общее место» – антикрасив! А жизни, простой и упоительной человеческой жизни, нет ни у кого! Он побаивался заглядывать на вершины – туда, где Рембрандт, Джорджоне, Боттичелли. А вдруг и там для него образовалась пустота?

Может, это все «злая старость», которую проклинал Фет? Под ровный ход электрички Геннадий Анатольевич стал вспоминать, давно ли он влюблялся, да так, чтобы по-настоящему? Господи боже, да ведь из теперешнего далека ему вдруг показалось, что он вообще никогда не любил, всё по мелочи, из тайного расчета, с пугливой оглядкой. Но все же он был убежден, что дело не только в нем, в особенности там, где речь шла о современном искусстве.

Идя от станции к даче, он случайно столкнулся с соседом-художником. У того был тут новый просторный дом, который он ежегодно перекрашивал в разные цвета: то в синий, то в желтый, то в серебристо-серый. Сам Геннадий Анатольевич жил в маленьком гостевом домике, а большой хозяйский уже давно продал семье «экономистов», как он их называл, которые сумели «сэкономить» на эту покупку. А ему хватало и гостевого домика, тем более что ни садом, ни огородом он не занимался. С соседом-художником они старались обходить друг друга стороной. Когда-то в одной из своих «зажигательных» статей он его обругал и потом был на него словно за это обижен и старался не общаться.

Внезапно тот направился прямехонько к нему.

– Геннадий А…

– Анатольевич, – подсказал не без удивления он.

– Я давно хотел вам сказать, что вы тогда правильно меня… того… покритиковали. Эту статью я храню в отдельной папочке. Вырезал из газеты. Она направила меня на верный путь…

Геннадий Анатольевич приостановился, пытаясь припомнить, какие же картины этого художника он видел после своей рецензии. Рыжаков? Кажется, Рыжаков. Ничего не припоминалось.

– Может, покажете новое? – с непроизвольной тоской в голосе попросил он.

– Рад был бы! Да ничего нет! – с непонятной оживленностью ответствовал Рыжаков. – Бросил я это дело. Понял, что не мое. Вы меня вразумили. А учителям в художественной школе нравилось. Скорее всего, им было наплевать на меня и на живопись. Вот и развелось вокруг пропасть бездарей! Во всех областях, но особенно в живописи. Не захотелось умножать их число.

– И чем же вы?.. Чем же?.. – не без смущения проговорил Геннадий Анатольевич. Все же такого эффекта он не добивался и не хотел его.

– Зарабатываю чем? – на этот раз пришел на помощь собеседник. – Мебель делаю авторскую. Хороший бизнес, между прочим. Покупают «с колес». Вот дачу новую себе построил.

– Но я же что-то и хвалил? – более решительно проговорил Геннадий Анатольевич, вспомнив, что лет двадцать-тридцать назад он еще не все отвергал в современном искусстве. – Мне, помнится, нравились некоторые ваши портреты, в особенности женские…

– А! – вдруг снова чему-то обрадовался сосед. Рыжаков, кажется. А зовут не то Петром, не то Павлом. – Вот портреты, женские… я вам и подарю. Остальное выбросил. А эти свалены в сарае, нет места для моих деревяшек. Хотел выбросить или сжечь.

– Зачем же выбрасывать? – уныло спросил Геннадий Анатольевич.

Его бы воля – выбросил бы половину Третьяковки, в особенности современный отдел!

Сосед, поджарый и не по возрасту быстрый, рванул в сторону своего дома и через несколько минут догнал Геннадия Анатольевича уже с картинками, завернутыми в газету.

– Вот вам мои акварельки. Любуйтесь! Или выбрасывайте! Мне все равно! – И не глядя на остолбеневшего от неожиданности Геннадия Анатольевича, сунул ему в руки сверток и быстренько двинулся по каким-то своим делам.

«Экономисты» (так Геннадий Анатольевич их называл, потому что все трое, супружеская пара и их дочь, заканчивали экономические отделения институтов и теперь служили в различных московских банках) включили какую-то простенькую музыку, вероятно из какого-то раскрученного современного кинофильма, которая Геннадия Анатольевича чем-то ужасно раздражала. Возможно, это было обычное старческое брюзжание. Тем не менее он плотно прикрыл дверь своего довольно утлого гостевого домика. Знал бы, что придется самому в нем жить, построил бы посолиднее, с кондиционером и хорошим освещением. Летом в домике было темновато да и душновато. Он открыл окно и раздернул занавеску – звуки музыки навязчиво просочились в окно. Геннадий Анатольевич развернул пакет и, скомкав, брезгливо бросил газету в угол стола. А акварели разложил на старой серенькой скатерти, которую помнил еще с детских лет. Их было пять, пять акварелей одинакового размера.

Бог мой, они сразу ему понравились! Все пять! И с первого взгляда! Как любовь, когда успеваешь вначале увидеть лишь какую-нибудь светлую выбивающуюся прядь, или кусочек уха с голубенькой сережкой, или слегка запыленные туфельки крошечного размера, – и все эти мелкие ошарашивающие детали он мгновенно схватил в акварелях. И сразу уловил исходящее от них сияние. Так