О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

О, она и впрямь в ней нуждалась! Недаром после войны, потеряв самых любимых своих «опекунов», Юру и его друга, она горько сожалела, что не умерла молодой и не была ими с трагической силой оплакана.

А пока что он Юру к ней мучительно ревновал. Но ведь и ее каким-то таинственным образом полюбил, мысленно соединил с Юрой и своим любовным обожанием. И тогда, тогда она становилась прелестнейшей из женщин, юной и нежной Симонеттой Веспуччи, вскружившей голову всем мужчинам при дворе Лоренцо Великолепного, включая и самого́ блистательного герцога. Симонеттой, умершей столь рано, что в ее облике отразилась лишь одна сияющая юность, которую безумный Боттичелли без конца воспроизводил и при ее жизни, и после ее смерти, как делал это маэстро Петрарка со своей Лаурой. А он, он подарил Олечке фотографию в рамке «Венеры и Марса» – картины этого безумца, где Венера была написана уже после смерти Симонетты. Но разве гений и красота нуждаются во времени? Разве время над ними властно?

Ах, это время! Он в нем всегда тонул, он в нем не разбирался. Раньше или позже? Давно или недавно? Все как-то слилось в воображении, как пейзажи Детского Села перед его близорукими глазами. И Симонетта была совсем рядом, так же как Александрия, – вот же она: в ленивой перебранке соседей за стеной, в цветочном аромате из сада, в неотчетливых звуках не то флейты, не то рожка откуда-то издалека…

Мировая история с ее гремучими фактами, войнами, царями, триумфами полководцев и дележкой земель его не занимала. Ему интересны были живые люди и невероятные повороты их отношений. И он, как шекспировский волшебник Просперо или маг Калиостро, порой заряжал пространство какой-то неведомой энергией, сталкивающей разнообразных людей и влияющей на их судьбы. При его участии происходили странные, эпатажные и даже трагические события. Он был в той перевернувшейся прогулочной лодке, когда утонул молодой талантливый художник, а он и остальные чудом спаслись. Он раскрыл глаза безумно влюбленному главному редактору блистательного журнала, что его морочат и поэтессы, пленившей его по телефону голосом, в реальности не существует. Ему призналась в любви молодая девушка, падчерица его друга, известного поэта, который потом с ним порвал, а на падчерице скандально женился…

Но теперь он, как тот же Просперо, отказался от своего волшебства, от таинственного умения электризовать пространство. Ему теперь интереснее стало волшебство самой природы, за которым он с упоением наблюдал.

А современная власть была ему и вовсе безразлична. Пусть хоть лошадь правит! Правда, нынешняя была для него опасна, что он кожей ощущал. Этим, необъяснимо зачем, хотелось докопаться до приватностей, распоряжаться интимными привычками. Он этих глубоко презирал…

Время… Он хотел ускользнуть, а оно настигало. Мерзкое животное жаба дало название его болезни, от которой он не желал умирать! Пусть бы просто, легко и счастливо уснуть, сжимая руку милого Юры. У Юрочки был дар любви. Ольга Николаевна рассказывала кому-то, а он случайно услышал, как Юра кормил ее из ложечки куриным бульоном после тяжелой болезни. Кормил и плакал от радости, что она наконец ест. «Как мамочка», – смеясь говорила О. Н. Странно, конечно, но и отношение Юры к нему было теперь сродни материнскому. Когда у него случались припадки удушья, Юра не спал, его охватывала лихорадка, он часами не отходил от его постели. А он, он без Юры просто не мог бы дышать…

Отвратительных жаб он не любил, а птиц любил, и даже очень. У них ведь тоже были крылья, как и у некоторых людей, в особенности если смотреть на них такими близорукими глазами, как у него. Его сосед по дому отдыха, биолог, научил его различать в саду, кроме воробьев и ласточек, еще и пеночек, и дятлов, и кукушек. Нет, кукушек он знать не хотел, боялся, что они подтвердят слова врачей: прокукуют дважды и замолчат. А вот цветы – цветы другое дело, вернее легкое, «поэтическое» безделье, отрада глаз и воображения.

Вечерами он гулял вдоль Тярлевского шоссе, высматривая через заборы растущие на дачных участках цветы: вот розы, напоминающие милую Францию с каменными розами на порталах католических соборов; сирень напоминала о сентиментальной Германии, а фиалки – о нежной Италии.

А Россию? Что напоминало эту смешную, потерянную и жалкую, несуразную простушку Россию? Разве что синеглазый полевой василек, попадавшийся изредка среди нескошенной дачной травы. Или вот подсолнечник, вдруг высовывающий из-за забора свою буйную и язычески-яркую желтоволосую головушку. Такой нелепый среди ухоженных цветов-аристократов, как нелеп порой бывает Юра, его несказанный красавец, словно бы уже напоминая того старичка, каким он станет, невзирая на свою «дорианистость», – через десять, двадцать или даже тридцать лет.

Увы, Юра старичком не стал. Незадолго до войны по вздорному обвинению был расстрелян в сталинских тюремных подвалах.

И как смешна и жалка сделалась грациозная девочка-соседка, которую он впервые увидел через забор лет пятнадцать назад, а потом тайно наблюдал за ее взрослением. Раздалась вширь, зад выпятился, черты лица застыли и погрубели. Но временами что-то в ее движениях и особенно во взгляде, простодушно-наивном, напоминало ту, прежнюю, удивительную и незабываемую.

Так и Лидия Зиновьева-Аннибал, жена его бывшего друга Вячеслава Великолепного, явившись на завтрак к корректному и по-европейски элегантному Леону Баксту в его холостую квартиру с ярким дневным освещением, вдруг продемонстрировала все крупные поры на своем увядающем истасканном лице, громоздкую неуклюжесть фигуры в плохо сшитом «европейском» платье и ровную, словно на заборе, нежно-розовую краску, покрывающую сплошь ее щеки и лоб, – всю эту вульгарно-провинциальную жажду соответствовать сложившимся в «хорошем обществе» вкусам. Но вот же на приемах в Башне, при горящих восковых свечах, в этих ее цветных развевающихся хитонах не то Цирцеи, не то Диотимы, в «медузьих», дыбом стоящих, мелко завитых светлых волосах, она была пленительно хороша, волшебно-притягательна! И молода, молода!

Да ведь и он сам, он сам (Сколько ему лет? Он так привык преуменьшать свой возраст, что уже не помнит, сколько ему на самом деле!), разве он сам считает свой реальный возраст правдой? Разве до сих пор вид его морщинистого смуглого лица, остатков черно-серых волос, претенциозными кольцами спускающихся на лоб, темных теней под огромными глазами – разве все это старческое, странное и немного смешное не преобразуется каким-то чудесным образом, когда он в ударе, вслух читает стихи, поет свои песенки, гуляет с друзьями по парку или видит вдалеке приближающуюся к дому отдыха фигуру Юры?

Все они