О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

несколько в жизни Кроли (так она переделала свое претенциозное, не русское и не еврейское имя Каролина, навязанное родителям полусумасшедшей бабушкой, всю жизнь вспоминавшей свое польское детство). Может быть, Кролин отчаянный минимализм был и в самом деле некой «королевской» чертой, видоизменившейся в очень неприхотливой и бедной российской жизни? И тогда даже ее «укороченное» имя оказывалось неслучайным: не горделивое «королева», а смешное – Кроля, почти слившееся с «кроликом».

Кроля свои «затихания» копила, как все та же бабушка с неистовым пылом заготавливала на зиму всяческую снедь: соленые огурчики и помидоры, квашеную капусту, маринованные рыжики…

А Кроля еще совсем девчонкой «заготавливала» пылкие и глубоко затрагивающие все ее существо жизненные впечатления, и всё по чуть-чуть: к примеру, какой-нибудь малюсенький беленький цветочек, выросший на пыльной дорожке пионерлагеря, внезапно с невероятным удивлением ею увиденный и с жадностью рассмотренный, который много лет вспоминался в трудную минуту. Вот так и все остальное потихонечку копилось, чтобы когда-нибудь, в отдаленной и непонятной старости, когда уже не будет случаться и ожидаться ничего хорошего, сесть в уголке и вскрыть банку впечатлений, почти таких же свежих и упоительных, но не максималистских – тяжелых и убивающих наповал, а минималистских – легких, но продирающих до донышка души…

…Вот она, Кроля, уже аспирантка престижного института, куда попала по загадочному велению судеб, едет откуда-то в метро (вид транспорта, напоминающий ей эллинское подземное царство и крайне нелюбимый). А рядом с нею стоит сотрудник их отдела в красивом темно-синем пиджаке с золотыми металлическими пуговицами. У таких пиджаков было еще какое-то мудреное название, намекающее на элитарность их носителя, однако Кроля напрочь его забыла.

У спутника круглое, лоснящееся, восточного типа лицо, но не еврейское, а скорее кавказское, разбавленное русской курносостью и мягкостью очертаний. На носу стильные круглые очки в металлической оправе. Он лысоват и полноват, нет, скорее крепко плотен. И вся эта его очевидная некрасивость почему-то оборачивается невероятной живостью и неотразимым обаянием, в особенности когда он что-то с воодушевлением говорит или просто, совсем по-мальчишески улыбается. Он умница и любит это показать. Его речи на заседаниях сектора, которые он начинает с чего-то почти обыденного, а заканчивает невероятным рывком в космические сферы и планетарные представления о человеке, зажигают Кролино сердце…

…Возможно, они возвращаются в метро после одного из таких заседаний. Или после защиты докторской кого-нибудь из сотрудников. Сам Виктор Владимирович Мамаев (у него были русские имя и отчество и азербайджанская фамилия, хотя сам он считал себя армянином, в чем сказался парадоксальный склад его ума) тоже недавно защитил докторскую. Он пригласил ее, аспирантку первого года, на свою защиту, что очень ее возвысило в собственных глазах, а потом – на празднование к себе домой. Странно, но она не уклонилась от поездки, как всегда делала, а поехала вместе с двумя или тремя сотрудниками куда-то на окраину Москвы, где жил Виктор Владимирович вместе с очаровательной белокожей и кругленькой миниатюрной женой (Кроле кто-то шепнул, что это вторая жена) и с маленькой дочкой (кто-то снова шепнул, что есть и взрослый сын – архитектор).

Угощение было аристократически просто, что Кроле страшно понравилось, потому что никаких «салатиков» она в гостях никогда не ела. На середине стола стояло огромное блюдо с рассыпающейся и тающей во рту белой рыбой горячего копчения. Обычно Кроле дома или в гостях доставался маленький кусочек этого деликатеса, а тут она могла есть его сколько угодно (хотя все равно съела один кусочек). Такой изысканный минимализм Кролю совершенно очаровал, и она завороженно смотрела на миниатюрную жену Виктора Владимировича, которая поначалу показалась ей чуть-чуть простоватой. И Виктор Владимирович еще вырос в ее глазах, показав свое тихое семейное гнездышко…

И вот они с Виктором Владимировичем возвращаются в метро с какого-то заседания. На дно «банки» она погрузила картинку тесного от людей вагона и их двоих, повернувшихся друг к другу. Их лица почему-то сияли. Возможно, это был эффект сильного электрического освещения, но, скорее всего, это было следствием сильного волнения обоих. Вагон качало, и Кроля держалась рукой за ближайшее сиденье. Ей хотелось, чтобы он не увидел красных ссадин, оставшихся на руке после давнего падения. Все болячки у нее заживали медленно. Но он, словно читая ее мысли и поступая наоборот, уставился именно на ее руку, на эти злосчастные ссадины. Ей даже захотелось объяснить, что они всё же пройдут когда-нибудь, – года три как упала во дворе дома, споткнувшись о деревянный ящик; тогда во дворе что-то ремонтировали – надо было смотреть под ноги при ее-то близорукости! Но она сдержала глупое объяснение и пробормотала что-то о сотруднике отдела, у которого всегда наготове какая-нибудь неизвестная цитата из классиков марксизма. Любит он удивить, а может, сам их сочиняет? Что-то из произнесенных ею слов Виктора Владимировича задело, он вздрогнул, нахмурился и вдруг, не меняя нахмуренного выражения лица, тихо, глухо, безумно пробормотал:

– А я люблю вас.

Она взглянула на него с несказанным удивлением. Что он имел в виду? Она его тоже любила как удивительного, ни на кого не похожего человека, как умницу, как сотрудника прекрасного отдела, замечавшего ее присутствие. Однажды на Восьмое марта он подарил ей букетик васильков, а она испугалась, что ее научная руководительница, сухая строгая дама, которой он цветов не подарил, будет ей теперь мстить. Делал ей перед заседанием какие-то смешные комплименты. Предложил написать в сборнике, где был составителем, главу о литературе. Она чувствовала его хорошее отношение, заинтересованность, расположение, и это ей льстило. Ведь он был несомненным корифеем отдела, где она наслаждалась атмосферой неслыханной свободы во времена, когда оттепель стала таинственным воспоминанием. Здесь собрались такие умники, которые ничего не боялись и всё, включая текущую политику, обсуждали. Их отовсюду выгнали, а здесь их подобрал бесстрашный человек, которого тоже спускали последовательно со всех лестниц в сфере государственного управления. Через некоторое время его выгнали и из этого института, и отдел обмельчал, потерял блеск и былую притягательность. Но пока что она наслаждалась неслыханной свободой, которая в России того времени осталась, возможно, только в этом месте, в этой обветшалой комнате старинного особняка.

– А я люблю вас, – повторил Виктор Владимирович с каким-то отчетливым безумием в тихом голосе.

– Что вы? – прошептала она, дрожа от ужаса и счастья. – Этого не может быть! Я вам… Я вам не верю!

А ведь она верила, верила! В тот самый миг, как он произнес свое немыслимое признание, она ему поверила и затихла, радуясь, что все самое важное уже произошло и больше ничего не надо. Да