О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

и не будет. Не будет его и ее разводов, потерянного лица мужа и обескураженного мамы. Не будет его дикой ревности, бессчетных поцелуев, его… Ах, в это лучше не вдаваться! Восточный человек и в любви не знает меры: безумен и пылок до болезненных судорог, до детского отчаяния и обиды «навсегда». Не будет какой-то совершенно другой жизни с мужем, который вдвое старше и вызывает у нее восхищение, смешанное с испугом.

А ведь никакие мысли о коротком романе не приходили ей в голову, да, кажется, и ему. Оба были максималистами, правда, она – максималисткой навыворот. Оттого-то и испугалась, отшатнулась, сказала, что не верит, но за один миг испытала такую бурю чувств, отхватила столько любовных ласк, нежности и отчаяния, что ей хватит на несколько лет, а может быть, и на всю жизнь.

Как они доехали, как простились, она не помнила. Помнила, как через несколько лет, уже защитив диссертацию и работая в школе (в институт ее из-за подозрительной для отдела кадров национальности не взяли), приехала туда с мужем. Он ее сопровождал, так как у нее разыгралась дистония – диагноз, который в зарубежной медицине, да и в современной российской, копирующей запад, попросту отсутствовал. Однако в нем фиксировались какие-то не вполне ясные, но несомненные психофизиологические симптомы. Современная врачебная практика в этом смысле стала несравненно грубее и рационалистичнее.

Ее бедный организм с трудом справлялся с постоянными житейскими стрессами, тут не спасал даже ее минимализм: стрессы настигали, а она старалась убежать от них в тихую полутемную комнату, в лихорадочно писавшийся дневник, в воспоминания, которые она, не дожидаясь старости, потихоньку «открывала» в своих «трехлитровых банках». Но до Виктора Владимировича дело все не доходило…

…Ах да, она должна была вычитать верстку статьи для сборника, который когда-то, еще во времена ее аспирантства, заказал ей Виктор Владимирович. Некогда она боялась, что он увидит на ее руке царапины. Теперь же ее пугало, что он увидит, какая она бледная, как похудела за эти несколько лет, как мало у нее жизненных сил. Но он с такой живостью кинулся к ней, ожидавшей его в вестибюле, с таким явным волнением пожал руку (царапины наконец-то сошли), с таким обожанием стал как бы ненароком взглядывать на ее похудевшее лицо, что она приободрилась и даже повеселела. Муж стоял в сторонке и за ними наблюдал.

– Кто этот дядька? – спросил он по дороге домой без особенного интереса в голосе. – Неужели твой Виктор Владимирович хваленый? Мне он по твоим рассказам представлялся чуть ли не секс-символом среди научной элиты. А оказался неприметным старичком.

Старичком? Виктор Владимирович? С такими пылкими выразительными глазами? С таким особенным умом? С такой любовью, которую он и в этой мимолетной встрече ухитрился ей показать?

А тогда, тогда… Кажется, она все сделала правильно. Потому что столь сильных любовных переживаний, которые даст ей в будущем открытая студеной зимой заповедная «банка», никакая последующая «новая» жизнь не могла бы ей дать…

Две новеллы

Из цикла «Любовь поэта»

Василек и подсолнечник

Михаил Кузмин на волнах любви и смерти

«Пора, мой друг, пора!..» Поразительное прощальное пушкинское стихотворение… Сам он почувствовал, что «пора», несколько раньше, чем врачи определили ему оставшийся жизненный срок – года два (и ведь не ошиблись, или это он сам так был загипнотизирован прозвучавшим диагнозом, что послушно его исполнил?). Интуиция сработала еще тогда, когда он заблаговременно попросил путевку с конца весны в доме отдыха научных работников, располагавшемся в Детском, бывшем Царском, Селе. В самом деле, место это удивительно напоминало не только о юном Пушкине, но и о детстве, его собственном саратовском детстве в двухэтажном домике с яблоневым садом, о маминых вальсах и польках на рояле, звучавших из освещенной летним солнцем залы, а в доме отдыха какие-то девицы, всё больше в очках, играли на рояле в холле, тупо вглядываясь в ноты, но тоже вальсы и польки. Была тут и грядка левкоев в небольшом садике при доме отдыха, огороженном простым деревянным забором. Совсем как в его «Александрийских песнях». Впрочем, тут посадили не левкои, а белоснежный душистый табак, круживший по вечерам голову пьянящим, блаженно-бессмысленным ароматом.

Но без Юры, милого Юры, он бы, конечно, не поехал. Жил он в одноместном номере, но Юра его в дороге сопровождал и поселился поблизости. И собирал его в дом отдыха, как маленького трехлетнего ребенка (Гумилев так и считал его трехлетним).

Юрочка складывал в небольшой оставшийся от давних переездов баул необходимые вещички: красивую тетрадку для дневниковых записей, купленную в Торгсине (нет, ее он, кажется, подарил уже в Детском); хрупкую, какого-то обиженного вида чернильницу; его пенсне и очки в тонком кожаном футляре. И пенсне, и в особенности очки он не любил, хотя и был близорук. Они закрывали его «колдовские», как говорили окружающие, глаза с темными тенями под ними, словно у невыспавшихся красавиц. К тому же в восприятии мира он вовсе не жаждал той «прекрасной ясности», которую требовал от литературы. Мир привлекал его неопределенностью и расплывчатостью очертаний, а не их угловатой законченностью.

И лицо Юрочки едва ли он знал досконально, только вот эту светлую прядь, небрежно спадающую на лоб, узкий, совсем мальчишеский овал (он ведь был нестареющим Дорианом!) и удивительно мягкий серый цвет словно бы постоянно удивленных и тоже по-мальчишески узких, как бы прищуренных, глаз. И его неуклюжую и немного смешную повадку стеснительного козленка напополам с макакой. Да-да, с макакой! Недаром Юра так ловко взбирался на любой забор! Но и эти прыжки, гримасы и ужимки молодой макаки ему в нем нравились.

Юра, Юрий, Юрочка (как пленительно звучало для его слуха это имя) был его пылающей в груди звездой, его любовью, его семьей, красавцем, умницей, талантом, хотя, кроме него, никто Юрочку в литературном отношении талантом не считал. И печатали эту прозу со скрипом, как личное ему одолжение. А чарующую и тоже словно немного неуклюжую Юрочкину графику и вовсе никто не видел, кроме него да еще Ольги Николаевны, Олечки, О. Н. Она тоже была в этом графическом цехе почти самозванкой, но, на его вкус, самозванкой исключительной одаренности.

Юра вместе с ней поселился в Детском и почти ежедневно с Олечкой или без нее к нему наведывался. Окружающие, должно быть, думали, что это сын приходит к старику-отцу с красавицей-женой. А у него сердце разрывалось. Он не хотел Юру ни с кем делить, в особенности с этой молоденькой