О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

догадке Пушкина. Интересно, что патологическая зависть мстит тем, кто ее испытывает. Он теряет высоту, ту планку, которую ему задавала его черно-белая зависть. Он становится мелким, смешным, ничтожным. Ему изменяют талант и вдохновение. Он задает самому себе какой-нибудь коварный вопросик, который ввергает его в полное смятение, в каковом, кстати, и пребывает в конце трагедии убийца Моцарта.

Сужение пространства

Уж если писать, то о таком, что тебя саму удивит. Но есть ли такое, осталось ли? Я имею в виду не просто мир, где, конечно, много удивительного и мне неизвестного. Но почему-то не хочется этого видеть и этому удивляться. Вероятно, и всегда-то не очень большая моя способность «поглощать» впечатления, разбросанные в пространстве, еще более сузилась. Хочется удивляться не чему-то отполированному тысячами взглядов, не Сейшельским островам (что мне до них, да и существуют ли они вообще?), а никому неведомым мелочам, глупостям, оттенкам, странностям, в которых неожиданно может сверкнуть едва ли не загадка мироздания и твоей собственной в нем роли. Вспоминаю, как, семилетней девочкой, я была глубоко поражена морозным узором на заиндевевшем стекле нашей крошечной комнатенки в старом деревянном доме на окраине Москвы – словно мне приоткрылась красота и загадочность мира, и это все было обращено лично ко мне, чтобы я эту невыразимость оценила. Вот и теперь какую тайную невыразимость ты могла бы увидеть и сделать внятной для других? Не в этом ли секрет писательства? Но будет ли это еще кому-то интересно? Не уверена! Миллионы людей ставят миллионы лайков в интернете, удивляясь тому, что у тебя вызывает лишь досаду и усмешку. Разошлась со своим веком, ударившемся в бега?! В самом деле, путешествия стали критерием успешной жизни, а тебе вот нравится сидеть на месте. Самое большое неудовольствие от пандемии доставляет людям необходимость отменить свою гонку вокруг света, а тебе бывает достаточно прогулки по свежему хрустящему снегу вокруг дома. Что это – отмеченные еще Пушкиным как черта россиян лень и отсутствие любопытства? Да, да, конечно, не без того! Но также и какой-то защитный рефлекс от непомерного вала информации, своеобразный минимализм – обратная сторона максимализма. Утешаю себя тем, что не путешествовали ни Шекспир, ни Рембрандт – величайшие из писателей и художников. А какое воображение! Да и сам Пушкин, пусть и не по своей воле, за пределы России не выезжал, правда, эти пределы были побольше нынешних. Повидал и Кавказ, и Молдавию, и Украину. А вот в Мадриде не был. Но ощутил аромат «лимона и лавра» в его ночном воздухе! По всей видимости, ограниченность пространства только расширяет пределы воображения. Да, но нужно на этом небольшом пространстве отыскать для себя нечто по-настоящему увлекающее, неожиданное, загадочное. Возникает привычка к сосредоточенности и интенсивности восприятия, притупляющегося в огромном, шумном и безалаберном пространстве…

Повести

Вечное начало

(маленькая повесть)

Философ писал о прерывистом характере российской истории. Тысячелетие она перескакивала от эпохи к эпохе, постепенно залатывая швы и подтягивая прежнюю культуру. А как же люди? Ведь и человеческая жизнь в возникающих перерывах получалась скачкообразной и прерывистой! Непонятные и глухие времена…

Издательство закрывалось. Все рушилось. Какие-то три тихие женщины, зловещие, словно античные парки, в серых халатах и отвратительно синих, почему-то резиновых, рукавицах, складывали книги в стопки, чтобы их потом увезли. Куда? В магазины, подвалы или на свалку? Полина уже прежде видела, как в сельце под Скопиным, где еще несколько лет назад стояла их дача, вернее, не дача, а простой деревенский дом, купленный мамой по дешевке, – из местной библиотеки, одноэтажного каменного зданьица, книги выбрасывали прямо на траву. Кто-то их потом подобрал – вероятно, на растопку. А в библиотеке расположился магазинчик, где торговали хлебом, макаронами и диковинными в этих краях апельсинами. Нет уже и дачи, проданной за бесценок местному богатею со всем накопленным скарбом. Полина особенно жалела о двух удобных и красивых лопатах с цветными ручками, которые она приобрела на Дорогомиловском рынке вместе с насосом для полива. Как-то не принимала в расчет, что без дачи и лопаты не нужны. Да что лопаты?! Существует ли само сельцо или сгорело в дымно-мглистых пожарах, охвативших Россию в последнее время?

Из полуоткрытой двери кабинета главного редактора Юрия Робертовича грохотал его бас. Судя по всему, он разговаривал по телефону: «Через сколько лет, говорите, догонит? Ну что вы, какие там двести! Никогда! Слышите, ни-ко-гда!» И злорадно, с переливами расхохотался, словно Мефистофель, увидевший в преисподней прежнего московского знакомца.

Нет, не будет она к нему заходить. И так ясно, что ее книга о современном искусстве пропала. И все вообще пропало. Все вообще! (Любопытно, что через много лет в таких же ужасных обстоятельствах у нее снова пропала книга о современном искусстве. Словно с эпохой кончался и интерес к прошлому, тем более к искусству прошлого, которое еще совсем недавно было современным, живым и интересным.)

Нетерпеливо, но с редкостной настойчивостью все же дождавшись трамвая, Полина кое-как добралась до дома. Метро она не переносила. Поговаривали, что трамвайные маршруты доживают в Москве последние дни. Они просто пережиток нашей общей технической отсталости. (Гораздо позже выяснилось, что и трамваи можно модернизировать.) Но на чем она тогда будет ездить? О, она будет ездить на такси, на каком-нибудь электромобиле без водителя, о котором недавно прочла полуфантастическую заметку. Но вдруг он будет ей не по карману? Дороже, чем нынешнее такси, где водители – выходцы из прежних среднеазиатских и закавказских республик – сами назначали перед поездкой цену, азартно цокая языком? Она их побаивалась и сидела на заднем сиденье, закутавшись в плащ. Но и такси без водителя ее пугало. А вдруг ей понадобится что-то спросить или захочется выйти в другом месте? Пусть уж будет водитель, даже из этих республик. Недавно она с таким пела всю дорогу грузинскую песню, с детства ей известную на грузинском, а водитель – азербайджанец, родившийся в Тбилиси, тоже ее знал.

– Не грузинка, случаем? – поинтересовался, повернувшись и дружелюбно улыбаясь.

Она замотала головой:

– Еврейка.

Шофер перестал улыбаться и промолчал.

Странный народ, одно название которого вводит в полнейшее остолбенение…

– Ну и какой же предмет вы хотите вести? – недоверчиво поинтересовалась директриса. – Я смотрю, у вас один диплом филологический, а другой по эс… – Она запнулась. – По эстетике, что ли?

– Да, по эстетике, – смущенно подтвердила Полина.

Неужели и тут облом? А идти ей совершенно некуда! Раньше она много печаталась и получала хорошие гонорары, а сейчас все,