О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

без удивления. Тогда она посмотрела на его одежду. Бог ты мой, он был без белого халата! И из-под коричневого пиджака выглядывала белая шелковая рубашка с кружевным жабо. Нет, в самом деле, с кружевным жабо! Совершенно восхитительного артистического вида! И фигура какая стройная, и волосы курчавятся, и ямочка на подбородке. Ну просто Иван-царевич! Вот только плохо воспитан (или это от стеснения?), и голос грубоват, и занимается чем-то, на взгляд Полины, запредельно низким. Как там наш Бахтин выражался о книгах Рабле? Телесный низ! Вот чем этот врач занимается! Телесным низом! Надо же, какое несчастье. А ведь сам, ну сам писатель Рабле, он же в этом «телесном низе» просто купался! Полина мысленно фыркнула. Что ей Рабле, не входивший в число ее литературных избранников?! «Однако ведь кто-то должен, – сказала бы мама, – кто-то же должен заниматься моими плохими анализами?!» Но тут Полина вспомнила об Анне Ахматовой, чей выбор пал на патологоанатома. Это еще ужаснее! Заниматься не живыми, а умершими! И как так случилось? Однако для Ахматовой это плохо закончилось: патологоанатом повел себя предательски, и она, бедная, потом меняла стихотворные строчки и посвящения…

– Анализ средний, – четко выговорил врач. – Я вам, Мария Абрамовна, оставлю хороший рецепт. Принимать только раз в неделю. Развести весь порошок в стакане воды и выпить.

– Только раз в неделю? – Мама обрадованно закивала. – Слышишь, Поленька? Какой хороший врач. Только один раз!

– Купить можно в нашей аптеке, в поликлинике. Там есть, я проверял.

Это он уже сказал, повернувшись к Полине, которая еще туже завернулась в шаль с желтыми «звездами», словно хотела ему напомнить, что она еврейка. Смешно. Она еврейка, а он исследователь «телесного низа».

Он снова взглянул на ее шаль с каким-то недоумением, или ей так показалось? И вдруг его словно прорвало, словно он прочел ее мысли о своей профессии.

– Вы не думайте, – быстро, с напором проговорил он. – Я уже поступил на заочный юрфака. Я брошу эту работу. Я больше не хочу! Не могу!

Он ждал ее реакции. А она молчала. Не знала, что сказать.

– Но вы… Вы хороший врач. Моя мама… мама вам очень благодарна. И я благодарна.

Он ждал чего-то другого, возможно одобрения своего решения.

Тогда Полина продолжила, не без некоторой заминки. Она сама еще не понимала, что дает ей ее новый школьный опыт.

– Вот я долго училась, защитила диссертацию по эстетике, а работаю в школе. Какая теперь эстетика? Прекрасное, возвышенное – все это совершенно исчезло из жизни. Или только кажется, что исчезло? Не знаю… Но сейчас у всех все не складывается, все как-то кувырком.

И взглянула на него исподлобья, с вызовом:

– Но мне в школе нравится. Правда! Особенно когда мои школьнички ходят на головах! А вам юриспруденция нравится? – задала она сразу же какой-то совсем учительский вопрос.

– Нет, не нравится! – с прежним напором выкрикнул он. – Но урология не нравится еще больше!

И тут Полина подумала, что он, возможно, пришел не из-за маминого здоровья, а чтобы ей, Полине, все это выкрикнуть, причем с такой убежденной яростью, словно был уверен, что она его урологию не одобряет. И ведь не ошибся! А ведь сотни женщин, да вот даже те три толстушки в белых халатах, радостно одобряют. Напротив, это словно печать мужской полноценности! При чем тут вообще она и ее тайные мысли?

Провожая доктора к двери, она угостила его карамелькой, и он тут же развернул ее и стал жевать, как школьник. И ушел не попрощавшись, по своему обыкновению. Совсем не вежливый. Или думает о другом? Да ведь он и имени ее не знает, как поется в красивой арии. Или, может быть, слышал, как называет ее мама? А вот имя мамы он запомнил, и мама его обожает, это уж точно! Но ей, Полине, не хватает внимания, нежных интонаций, цветов, головокружительных эмоций. Не хватает прекрасного и возвышенного! Не хватает счастья! За ней нужно очень долго и горячо ухаживать, чтобы она поверила и запылала в ответ, ведь всего обычного, расхожего, чересчур телесного она боится смертельно. Боится включиться в ту непрерывную цепь, из которой уже не выскочить и где почти всё у всех одинаково. Сплошной чуть завуалированный «телесный низ». Постылая работа для денег, привычные любовные ритуалы, непременные дети, комфортабельная дача, чтобы «как у всех».

Этот доктор, возможно, тоже пытается выскочить, но она ничем не может ему помочь. Ничем!

Забежав в поликлинику за маминым урологическим лекарством, продававшимся в аптеке на третьем этаже, и затем спустившись на первый этаж, Полина случайно услышала разговор регистраторши с гардеробщицей. Регистраторша привстала со стула и изо всех сил высунула голову из окошка, так что даже шея напряглась и собралась складками.

– Наш-то Алешка, похоже, вздумал уйти от Клавки.

– С чего ты взяла? – проговорила гардеробщица, не поворачивая головы. – Там дите малое, и Клавка над ним начальница.

– Чтой-то он, Степановна, повеселел, прибарахлился. Куртка на нем новая.

Гардеробщица приостановилась, вероятно припоминая новую куртку доктора, и в этом состоянии задумчивости подала Полине какую-то роскошную шубу из куницы, но тотчас охнула и нашла в глубине гардеробной простенькое Полинино пальтишко с дешевым енотом на воротнике. Проходившая мимо строгая дама очень ухоженного вида (не ей ли принадлежала роскошная шуба?) взглянула на Полину, накинувшую пальтишко на плечи, и вдруг проговорила не без удивления на лоснящемся от крема неподвижном лице:

– А вам идет.

Полина просияла и даже сделала круг по длинному коридору, как бывает у расшалившихся щенков, причем ей показалось, что из одного кабинета, наверное рентгеновского, вышел Алексей Сергеевич, на миг застыл и стал подниматься по лестнице. И всю дорогу домой она припоминала то слова строгой ухоженной дамы, то разговор регистраторши с гардеробщицей, то фигуру какого-то доктора, похожего на уролога, у рентген-кабинета. Так он женат и у него есть ребенок? Но к чему все эти мысли, она не понимала и не пыталась понять. Просто ей вдруг почему-то стало немного легче, и многодневная ноющая постоянная тревога как-то отступила…

Школьники, почуяв приближение весны, совсем ошалели. В классе, залитом ярчайшим февральским солнцем, стоял гул, и те, кто хотел услышать читаемый текст, уселись на передние парты не по двое, по четверо. Это были в основном девочки, но к ним присоединился Женька Пароходов, с некоторых пор страстный фанат поэзии Серебряного века. И даже вид у него изменился. Прежде тщательно приглаженные волосы теперь были на романтический манер вздыблены, а в глазах блуждало какое-то постоянное удивление. Он первый и захохотал, с интересом поглядывая на