О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

Полину. А Дина Сафарова стукнула его раскрытой книгой по взлохмаченной голове и невозмутимо повторила вызвавшую смех фразу: «…летучего змея на блуд. И сей змей являлся ей в естестве человеческом, зело прекрасном».

Старик Бунин писал молодо, яростно и смело. Подростки затаили дыхание. А когда Дина прочла последнюю фразу, все вдруг услышали хлюпающие звуки. Женька Пароходов, уронив голову на руки, безутешно рыдал.

– Ты чего? – допытывалась Дина.

Вдруг Женька поднял голову и дико закричал:

– Полина Александровна, что же это такое! Попадется тебе такая дура – и вся жизнь пойдет насмарку. Так, что ли?!

В ответ закричала Дина Сафарова:

– Я, может, сама такая дура! Уж лучше хоть уйти в монастырь, хоть в Америку уехать или на Алеутские острова, но чтобы тебя всю жизнь помнили, а не променяли потом на какую-нибудь другую, более молодую или более спортивную.

Все смотрели на Полину, но она предпочла отмолчаться. Ответов у нее не было. Трагические финалы ярчайшей русской прозы производили сильное впечатление. Но хотела бы она их в собственной жизни?

Пока что у нее объявился поклонник. Это был приехавший из Швейцарии коллекционер, чьи родители некогда эмигрировали из России в Европу. Он собирал коллекцию русского искусства и заинтересовался какой-то ее давней статьей в ныне закрывшемся журнале. Приехав к Полине домой для беседы, он был принят Полининой мамой за известного певца, которого она девчонкой видела во Фрунзе в годы эвакуации. Видимо, на маму подействовал «европейский» шарм гостя, его безукоризненный черный костюм с галстуком, и вспомнилось нечто давнее, восхитившее ее в глухом азиатском городке. Полине же гость вовсе не понравился. Он говорил, что они уже давно с ней знакомы, прежде встречались на какой-то выставке. Она слушала с сомнением на лице.

– Ну, помните, там еще в витринах такие крошечные коробочки стояли, кругом темнота, а коробочки освещены?

Она не помнила ни коробочек, ни освещения, ни самого иностранного гостя. Однако возникло какое-то почти приключение, столь необходимое в ее однотонной жизни. Очень уж она засиделась дома. Почти совсем потеряла былую резвость! Все, буквально все вызывало ее раздражение! И навязчивые вечерние звонки иностранца, и шумные неисправимые школьники, и мамины восторги в адрес уролога.

– Поленька, а тебе не кажется, что новый анализ получше прежнего? – твердила свое мама.

– Конечно! Ты же выпила чудодейственное лекарство!

Мама улыбалась:

– Такой хороший доктор! И лекарство выписал хорошее. Правда, Поленька?

Полина кивала, но думала о своем. Что-то ей все же припомнилось об этом иностранце, живущем, как считалось, в самой свободной стране мира. И вел он себя как маркиз, посетивший знакомых в глухой провинции. Несколько лет назад он был совсем худой, в очках, ничего не коллекционировал и, кажется, ничего в живописи не понимал. Но и не делал вида, что понимает. Что-то спрашивал у нее, в чем-то сомневался. А сейчас располнел, обзавелся линзами, стал солидным господином с амбициями коллекционера мирового уровня. И сам уже все знал, а у нее спрашивал из вежливости. Тогда он все забывал: телефоны, адреса знакомых и их имена. Увидел у нее пачку сушеных бананов и попросил попробовать. Она протянула пачку, а он всю ее съел. Хоть бы один банан оставил! Это было невежливо, но трогательно, даже по-своему симпатично. И ее имя все никак не мог запомнить, но не уставал удивляться, какая она свободная в своей несвободной стране. И как ей это удается? Полина тогда посмеивалась – нужно ничего не иметь, вот и будешь свободной, как Диоген, которому Александр Македонский «застил» солнце. Единственная просьба философа к абсолютному монарху той эпохи – отойди, мол, не закрывай солнца. Тогда этот иностранец был вроде поживее. Немного жалкий и смешной, что Полине нравилось. А сейчас ороговел, обрел твердые формы и барственные повадки. И, конечно, считает, что осчастливил ее своим приездом в эту рухнувшую варварскую страну.

В отличие от Диогена, у Полины было множество желаний, но все какие-то неисполнимые. Впрочем, одно ее глупейшее желание мог помочь исполнить этот иностранец. Он все хотел пригласить ее в ресторан, а она выбрала соседнее кафе с ужасно вкусным берлинским печеньем и хорошим зеленым чаем. Однажды она туда случайно забрела. И вот в это кафе она могла надеть найденное в завалах прежнего барахла красное шелковое платье, которое так ни разу и не надевала. Когда-то мама ей его подарила на день рождения, а маме лаборантка из ее лаборатории принесла на работу специально для Полины. Платье было доставлено из Польши челночницей и стоило бешеных денег. Но какое чудесное! Сейчас вернулась мода на асимметричный вырез и на такую длину. И все равно оно будет чуть ретро, что просто здорово…

– Записывайте адрес. Нашли куда записать? Лялин переулок…

Прежде он бы все перепутал, но сейчас стал, кажется, несколько собраннее. Однако теперь ни капельки, ну ни капельки ей не нравился! Вот тем трем медсестрам (или кто они там?) конечно бы понравился! Иностранец из благополучной Швейцарии, с большими деньжищами в их почти нищей стране… Полина наконец-то улыбнулась своим мыслям и заснула без обычных ландышевых капель…

Позвонил знакомый журналист и предложил пойти посмотреть одного современного художника – тот позвал к себе в мастерскую. Полина, поколебавшись, согласилась. Правда, ей мало что нравилось в современном российском художестве. Тут остались либо пролазы, либо безнадежные архаисты, либо люди фанатической убежденности в своей правоте, потерявшей в новых условиях актуальность. Но разве правота нуждается в актуальности? О них Полина и писала в своей книге. И снова укол в сердце – не вышла, пропала в недрах издательства.

Журналист ни бельмеса не понимал не только в современном искусстве, но и в искусстве вообще и надеялся исключительно на Полину. Если ей понравится, он готов был написать о художнике в том почти рекламного характера листке, который пока еще выходил.

Но Полине не только не понравилось, она ужаснулась. Типичнейший случай жульничества!

Художник в заляпанном краской старом свитере и в стилизованной под народную прической на прямой пробор – поджидал их в мастерской за столом, где помещались на тарелке неестественно бордового цвета кружки копченой колбасы пополам с зеленым луком. Угощенье явно не предназначалось для дам, да она и не ела никогда ни на вернисажах ни в мастерских, ни в галереях. Приходила для другого.

– А где же работы? – спросила, оглядев захламленную мастерскую, заполненную не картинами, а какими-то ненужными вещами, вплоть до спущенных шин и сломанных лыжных палок.

– Вот же они! – художник, сияя улыбкой на хитроватом лице, кивнул в сторону стен. На них густо висели обрывки