О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

с таким сияющим и умиленным выражением лица, какого она у него никогда не видела. А над их головой стояло, как всегда в этом ее сне о счастье, одно-единственное белое лохматое облачко на безбрежном голубом небе…

Но вдруг небо заволокло тучами и полил дождь. (Полина не сразу поняла, что это было уже нечто иное, новое. Тут в ее безоблачные детские грезы внедрились психическая энергия и мечты самого доктора. И каким-то таинственным образом Полина улавливала идущие от него сильные незримые токи.) Стоя на потемневшем от дождя лугу, она в ужасе взвизгнула, и они вместе с доктором помчались к клубу, причем по дороге она упала и порезала палец о какой-то острый куст. Они стояли под козырьком у входа в запертый клуб, она отряхивала правой рукой мокрое, с налипшей травой платье, а Алексей Сергеевич перевязывал ей палец на левой руке. Что значит хороший доктор – даже в ее фантазии у него были с собой бинт и зеленка. А потом «экран» стал дрожать, как это бывает в открытом кинотеатре при дожде – изображение бликовало и смазывалось. Полина, единственный не убежавший от дождя зритель, смутно различала силуэт доктора, который припал к лицу своей спутницы и не то жадно ее целовал, не то плакал. А может, это дождь хлестал по ним обоим и поэтому лица у них были мокрыми? Хотя и плакать было о чем, ведь они расставались. Как расставались? Почему? Им же было так хорошо вместе!..

И тут прозвенел звонок в дверь. Уролог спешно скрылся в комнате мамы. Та его все время ждала и, конечно, не удивилась, а обрадовалась. На маме был в этот день халат с большими красными цветами. Мама с Полиной совпали в цвете.

А Полина быстро открыла дверь иностранному гостю, сообщила, что к маме неожиданно пришел доктор, поэтому пусть он подождет в машине или в скверике у подъезда. Она скоро выйдет. Зачем ей была эта встреча? Это кафе? Этот гость? Непостижимо! И вот Полина ждала в своей комнате, не решаясь показаться урологу на глаза, а гость ждал в своей машине возле подъезда, когда врач закончит консультировать маму. Он их не задержал – пробыл у мамы минут десять и вышел с каким-то совершенно потерянным, перевернутым лицом. На Полину он не глядел.

Но она все равно ощущала, что этот врач, Алексей Сергеевич, Алексей, любит ее так, как никто никогда не любил и еще неизвестно, полюбит ли. Но в реальности ей было совершенно непонятно, что делать с его любовью. Да знал ли он сам? В этом прерывистом и глухом взрослом мире, где каждый старался обзавестись своей прочерченной колеей (хотя доктору, кажется, хотелось ее поменять, а у Полины она вся заросла лопухом и напоминала проселочную тропинку), они оказались словно в параллельных измерениях, нигде не пересекались, как космические тела. И совпадал у них только мир детский – мир фантазий и грез.

И ей мечталось, что он будет вспоминать ее всю жизнь! И как они случайно встретились в поликлинике. И как он стал к ним приходить. И черную шаль с желтыми «звездами», в которую она сиротливо завернулась. И ее взгляд исподлобья, который, как она интуитивно чувствовала, ему особенно нравился. Да и она будет вспоминать, с какой безумной жадностью и отчаянием он целовал ее на волшебной, заросшей гвоздиками «второй» территории их лагеря под козырьком запертого клуба. Это сон? Фантазия? Пускай! Почему-то Полина не сомневалась, что это была их общая фантазия, обмен любовными мечтами на расстоянии. Не сомневался же русский гений, вслед за Ветхим Заветом, что любовь преодолевает даже барьеры смерти! А ведь герои его последней «таинственной повести» при жизни преодолеть житейские барьеры так и не смогли. Вот и они не смогли, увы, не смогли их преодолеть и встретились только в мечтах на «детском лугу»!..

…Когда-нибудь космический путешественник-археолог (пустился фантазировать автор), потомок землян, сумевших покинуть родную планету накануне страшной катастрофы, увидит Землю безлюдной и мертвой, почти целиком погруженной в океанические воды. Но ему удастся с помощью захваченной с собой аппаратуры реконструировать случайный малюсенький фрагмент человеческого сознания, запечатлевшегося в мощном излучении ноосферы, окутавшей безмолвную Землю. Это был золотой запас накопленных человечеством мыслей, фантазий и воспоминаний. И вот наш путешественник увидел идущих по заросшему цветами лугу девчонку и паренька. Паренек кувыркался, а девчонка хохотала. А небо над ними было такое ярко-синее, каким оно никогда не бывало на его сумрачной планете. И зелень была свежее и прекраснее – слово, которое почти ушло из лексикона его планеты, ориентированной исключительно на интеллект. У него даже слезы навернулись, что было с ним едва ли не впервые в зрелые годы. Путешественник подумал, что через несколько тысяч лет на этой планете опять возникнет жизнь, а потом, возможно, и человечество. И кто-то непременно реконструирует по остаткам ноосферы, какой прежняя Земля была цветущей и сколько тут было любви и счастья (и эти слова на его планете предпочитали не употреблять)…

…Алексей Сергеевич повернулся к Полине, хотел что-то сказать, но у него не получилось. Тогда он толкнул дверь и вышел из их квартиры. И больше уже никогда у них не появлялся.

Масочный режим

Ты – железною маской лицо закрывай…

Александр Блок

Глава 1. Встреча

Пожилые люди, «старичье», и самые прыткие, те, что любили прогуливаться или бегать отважной трусцой вокруг дома, и даже те, кто чаще посиживал на балконах, дыша несвежим городским воздухом, – все были бесконечно удручены запретом выходить на улицу, после того как остальные, надев маску и перчатки, давно уже шастали по городу. Едва ли этот запрет пошел на пользу их здоровью.

Мамаш с колясками на улице тоже видно не было. Должно быть, их заблаговременно вывезли на дачи или же они были так напуганы, что не решались выходить, как те партизаны, которые прятались в лесах еще много лет после войны.

Такие злые и неправильные с точки зрения большинства населения столицы мысли вертелись в голове пожилого художника Сергея Сергеевича Скворцова весной, в самом начале эпидемии, когда он пробирался до магазина дворами. И вид у него был неправильный. Он соорудил себе из плотной, стального цвета бумаги маску с разрезами для глаз, а по бокам черной краской пририсовал заклепки, словно маска была железной. В отличие от медицинской, маска закрывала верхнюю часть лица. Он пижонил, но также хотел, чтобы окружающие не заметили, что