Прикоснись к моему сердцу - Ники Сью

– Ты совсем сдурел?! – пищит Лена.

– А ты не знала? – я взрываюсь смехом, больше показушным, конечно.

– Господи! – выкрикивает Лена, взмахивая руками.

– Не поможет. Лучше другого призывай, у которого на меня больше рычагов давления.

– Кирилл! – она надувает губы, словно нашла тут мальчика-девственника. – Ты мне дорог. Разве ты не видишь?

– Ой, как же я могу… – качаю головой. Затем подхожу к ней, кладу руку на талию и резко дергаю на себя, отчего Лена впивается ногтями в мою грудь. Глазки горят, дыхание учащается. Выглядим так, будто мы с ней парочка влюбленных идиотов.

– Кирилл, – шепчет она томно.

Моя рука скользит по ее талии, а Лена даже не рыпается, так и замерла под натиском моих наглых приставаний. Кто бы сомневался. Наклоняюсь и произношу ей на ухо:

– Может, мне трахнуть тебя, а? Прямо тут? – весело заявляю ей, покачивая нас из стороны в стороны. – Или нет! Отсосешь мне? Давай, покажи, какая ты хорошая.

– Что ты… – она продолжает строить из себя недотрогу.

– Не переживай, я могу заплатить, – провожу большим пальцем по ее подбородку, очерчиваю контур, затем обхватываю его пальцами, поднимаю голову Лены. – Сколько папочка тебе платит?

На этой фразе Елена приходит в себя – отталкивает меня, поднимает руку и заряжает пощечину. Смотрит зверьком, колючки норовит вот-вот выпустить.

– Что? Думаешь, мало дам? Так вот какая ты ненасытная! – окидываю взглядом кухню.

– Ты ведешь себя как дерьмо!

– Отлично! – киваю в ответ. – Дерьмо воняет, поэтому не испачкайся. Ты же у нас такая нежная.

– Ты реально думаешь, что, если будешь так себя вести, это вернет твою мать к жизни? – нарушает все границы эта дура. – Она сама виновата! Если бы хотела жить, не наглоталась бы таблеток. У нее с головой тю-тю было! А ты своим поведением отталкиваешь всех, даже нас с отцом!

Внутри меня словно динамит, который вот-вот рванет. Я едва сдерживаюсь, чтобы не разнести чертов дом вдребезги. Перед глазами мать. Как ее выгнали из дома, как я рвался к ней, умолял, стоял на коленях в кабинете отца, а он лишь сухо кивнул своим охранникам, чтобы увели меня.

– Кирилл, – эта дрянь пытается взять меня за руку, но я отталкиваю ее, хотя в душе готов разорвать за такие слова в адрес моей мамы.

– Все сказала? – цежу сквозь зубы.

– У тебя есть мы, милый, – щебечет Лена. – А твоя мать… если бы ты ей был нужен, она бы…

– Рот закрой. – Мой стальной тон заставляет отцовскую подстилку замолчать. Она бледнеет, непонимающе хлопает глазами и наконец-то отступает.

Находиться здесь – в этом доме, где я родился и вырос, где мама пела мне колыбельные – теперь тошно. Лена будто облила мои воспоминания бензином и подожгла их, чтобы вместо теплоты остался запах гари, а сама наслаждается оставшимися горстками пепла.

Я ненавижу день рождения, потому что в этот день отец выгнал мать, избавился от нее ради своего прекрасного будущего. Она была невыгодной партией, для бизнеса невыгодной. Хотя второй брак у старика не вышел, но это не помешало ему раскрутиться и заиметь целое состояние.

Лена что-то пискляво кричит вслед, а я в ответ показываю ей средний палец и с шумом закрываю за собой дверь. Твою мать! Эта дрянь умудрилась испоганить и без того никчемное настроение.

На улице срывается неприятная морось, но так даже лучше – остыну, не погружусь в болезненное прошлое. После возвращения на родину я запретил себе драматизировать жизнь. Весельчак с мешком шуток, парень, нарушающий границы, свой в доску чувак – как меня только не называли. Все это Кирилл Беркутов, который заменил мальчишку, любившего играть на гитаре, смотреть на звезды и готовить. Второй я умер давно – вместе с мамой.

Телефон оставляю дома, не хочу ни с кем разговаривать. Транспорт тоже никакой не беру, решаю прогуляться пешком по городу. Не знаю, сколько уходит времени, пока я добираюсь до парка. Останавливаюсь напротив будки со сладкой ватой, и в голове вспыхивает яркое воспоминание. Оно врывается ураганом, словно задает вопрос: «Ты серьезно об этом забыл, дружок?»

Мне было, кажется… десять. Мама встретила подругу, они разговорились, а мне стало так скучно с ними, что я попросился пройтись до вагончика со сладкой ватой. А потом… внезапно увидел девочку. Она сидела на лавке, утирая слезы руками. Я подошел к ней, молча разглядывая незнакомку. У нее были красивые волосы цвета темного шоколада, заплетенные в две косы. На ногах – испачканные кеды, словно девчонка бежала по лужам. Летний ветер игрался с ее шифоновым сарафаном в горошек.

– Тебя… обидели? – спросил я беспардонно.

Девчонка посмотрела на меня, потом на облако сахарной ваты в моей руке и снова заплакала.

– Вот, – я оторвал кусок ваты и протянул ей. Незнакомка не взяла, будто стеснялась. Не придумав ничего лучше, я взял ее руку и вложил в ладонь палочку, на которую была намотана вата.

– Что? – всхлипнув, прошептала она.

– Мама говорит, что сладкое заставляет улыбаться.

– Я… – девочка поджала трясущиеся губы. Тогда я дотронулся пальцами до уголков своего рта и улыбнулся.

– Вот так!

– Я не могу, – на ее щеках появился румянец, то ли от сильной жары, то ли от смущения.

– Давай, у тебя получится. Если не улыбнешься, тогда я… тогда… – я покрутил головой, ища самую крутую угрозу, и наконец выдал ей: – Тогда я тебя поцелую!

– Что? – незнакомка захлопала глазами и еще больше покраснела.

– Кирилл! – позвала меня мама. Мне хотелось задержаться с этой девочкой, но я не смел перечить маме, поэтому развернулся и двинулся навстречу родительнице.

– А вата? – закричала девочка.

– Съешь ее, – ответил я, поражаясь тому, почему было так трудно отдаляться от нее. – И больше никогда не плачь. Иначе я тебя точно поцелую!

Больше мы с ней никогда не виделись. Через несколько дней отец выгнал мать из дома, и начался мой личный ад. Странно, почему я именно сейчас вспомнил это? Может, виной всему сладкая вата?

– Вы работаете? – Не знаю, зачем я решил купить эту штуковину.

– Да, вам какого цвета? – уточняет парнишка.

– Розовую, – прошу, возвращаясь мыслями в детство.

А когда парень отдает мне сладкое облако, я неожиданно замечаю на лавке Диану. Она сидит в точности как моя девочка из прошлого, понуро склонив голову. И выглядит такой одинокой, потерянной, словно оказалась в незнакомом месте совсем одна.

Я подхожу к ней, в этот раз без мыслей про секс. Она поднимает на меня глаза, в которых