Алфавит - Вячеслав Алексеевич Пьецух

— Я три года деньги копил, — да я вам рассказывал, — хотел поехать в Грецию по туристической путевке. Почему именно в Грецию, я сам не знаю…

— В первый раз слышу, — перебил я.

— Скорее всего, потому, что у нас в пятом классе историю вел директор, — мы его ненавидели и считали, что он все врет. Ну, накопил я деньги, ладно… Только я намылился покупать путевку, как замечаю: жена что ни вечер — так за полночь… Дело плохо. Я знаю только одно средство вернуть женщину, как говорится, в лоно — это ей новую шубу купить. Купил я шубу, думаю: черт с ней, с Грецией. И тут начинает меня досада точить. Почему-то тянет меня в эту треклятую Грецию — никакой жены не нужно. Такая досада меня одолела, что я взял и выкинул штуку одну. Только вы, братцы, того… молчок, а то скажут, что я полоумный. Купил я в цветочном магазине оливковое дерево и, как бы это выразиться… всячески над ним издеваюсь. Например, сижу и дымом его обкуриваю. На тебе! на тебе! за то, что я такой неудачливый человек.

— Это не оригинально, — сказал другой мой приятель. — Так же точно выдрючивался Октавиан Август, только не в отношении оливкового дерева, а в отношении мумии Александра Македонского. Так как ему было досадно, что последний был выдающийся полководец, он велел вскрыть гробницу и отломал у мумии нос.

«Откуда они этого набрались? — думал я, слушая разговор. — Ведь такие были пентюхи, сроду умного слова от них не слышал!»

Первое время я сильно удивлялся произошедшей во мне перемене, из-за которой я стал видеть людей в неожиданном ракурсе и с совершенно неожиданной стороны. Это удивление было вызвано тем, что, по моему убеждению, видеть их таким образом было решительно невозможно, как невозможно видеть людей насквозь. Наверное, во мне должно было произойти что-то диковинное, из ряда вон выходящее, чтобы открыться такому видению, — словом, я очень удивился. Но потом я удивляться перестал, так как во мне произошла еще более удивительная перемена. Однажды утром я просыпаюсь, и первое, на что нападаю взглядом, был венский стул, один из двух моих венских стульев. Я его не узнал. Мне показалось, будто бы это не тот стул, к которому я привык, а какой-то другой, хотя безусловно мой. Что за притча? Потом я сообразил, что меня озадачило. Меня озадачила поразительная приспособленность стула под человека, особенно его спинка, которая имеет совершенно форму моей спины. Понятное дело, я сознавал, что мой стул — это продукция деятельности человека, и все-таки меня озадачивала способность предмета подделываться под хозяина, образуя этим сверхъестественную всеобщую связь одушевленного и неодушевленного. Главное, неодушевленная сторона внезапно приобрела в моих глазах новую, благородную значимость, и я почувствовал к ней ту разновидность уважительного чувства, которую люди испытывают к собакам: вроде бы просто собака, а там черт ее знает, может быть, ей такое известно, что никому не известно…

Я начал подозревать окружающие меня вещи. Мне стало казаться, что они затаились, но что им есть много чего сказать, и, глядя, допустим, на венский стул, я могу загадочным образом чувствовать, что ему хочется быть отодвинуту от окна, где немного дует, и быть подвинуту к человеку, который не крохоборничает и источает тепло. Видимо, я неловко объясняюсь, все, что толчется у меня в голове, куда содержательней и сложнее; будет понятно, если прибегнуть к помощи ощущения. Ощущение таково, как будто вот-вот откроется что-то великое и окончательное, будто бы в мозгу вот-вот вылупится некая формула бытия, объясняющая все, что ни есть на свете, бесконечная в своей мудрости и простая как табуретка. К этому ощущению добавляется странный, полузабытый запах, с которым связано что-то очень, очень приятное.

Скажу заодно о запахах: они приобрели для меня особенное значение, верхнее чутье во мне открывается, что ли? Я, например, за несколько кварталов унюхиваю ассенизационный автомобиль, я различаю, что мой венский стул пахнет совсем не так, как кровать, а кровать не так, как платяной шкаф. Когда я возвращаюсь домой, я чую по запахам, кто из соседей дома. Люди пахнут поразительным образом: хорошие люди обязательно пахнут какой-нибудь дрянью, а именно — потом, металлической стружкой, смазочными маслами; плохие, напротив, источают сложные ароматы, причем я заметил, чем подлей человек, тем неуловимей и утонченнее его запах. Начальник нашей жилищно-эксплуатационной конторы, которого все не любят за неправильное произношение, издает едва различимый запах сандалового дерева. Елена Ивановна Кочубей пахнет пылью. Николай Васильевич Алегуков, как уже говорилось, пахнет восточно, и этот запах я различаю задолго до появления его носителя. Как-то сидел я в своей комнате и вдруг почувствовал этот запах. Действительно, минуту спустя в мою комнату заглядывает он сам-четверт. Он опустил подбородок на грудь, так что кисточка фески повисла над переносицей, и сказал:

— А знаете, атаман Платов был доктором Оксфордского университета!..

Я ничего не сказал в ответ. Николай Васильевич помолчал, пристально глядя в мои глаза, и исчез…

Нет, это не со мной «что-то» произошло, это с народом «что-то» произошло! Возьмем хотя бы такой случай: одна женщина в нашей квартире завела кур. Я хотел было спросить, зачем ей куры, но побоялся; я побоялся, что она мне скажет нечто ужасное, так как она их время от времени режет на кухне. Я доподлинно знаю, что перед расправой она выпивает стакан валерьянки. Кроме того, эта женщина, — я вечно забываю ее по имени, — замечательна вокальными данными, главным образом тембром голоса. Наши хозяйки по нескольку раз на дню затевают на кухне пение, когда собираются за стряпней, — так эта женщина поет лучше всех. Пение, особенно женское пение, я люблю по-прежнему. Это, пожалуй, моя единственная прежняя привязанность, которой я не изменил.

Но вот о музыке вообще у меня в настоящее время складывается новое мнение. Мне стало казаться, что в гибели существующей музыки собственно музыки очень мало. Истинно музыкальных произведений, которые производят в вас переполох и еще то чувство, какое бывает, когда угодишь коленкой об острый угол и все вдруг покажется в странном свете, так мало, что я их мог бы по пальцам пересчитать, вот только не хочется сердить музыкальных