Алфавит - Вячеслав Алексеевич Пьецух

собрать материал для большого очерка о косарях, потом он выпил бутылку пива и стал ждать автобус.

Дождавшись автобуса, он сел на переднем сиденье и принялся надменно оглядывать пассажиров, как будто хотел сказать: «А известно ли вам, граждане, что с вами в одном автобусе едет специальный корреспондент?»

По пути Погорельцев разговорился с соседкой, скуластой девицей лет двадцати пяти. Потом он даже достал блокнот и стал задавать вопросы, касающиеся заготовки сочных кормов. Соседка отвечала глупо и невпопад, краснела, делала глазки, всячески подчеркивая Погорельцеву, что он за птица.

Тем временем Хвастунов, спрятав за спинкой сиденья одностволку, завел грузовик и вылетел за околицу. До развязки теперь уже оставалось, как говорится, всего ничего. Хвастунов стремился навстречу ей, озорно гоняя во рту потухшую папиросу, а Вениамин Погорельцев пересказывал соседке интригу документальной повести. Соседка заинтересованно вздыхала и наводила его на матримониальные мысли. В конце концов, она так его раззадорила, что он сошел вместе с ней, за две остановки до совхоза «Октябрьский», но только он взялся за ее локоть, как девица отпрянула и сказала:

— Ну ладно, побаловались, и будет. Иди-ка своей дорогой, а то как огрею — не обрадуешься.

От неожиданности у Погорельцева приоткрылся рот. Ему стало горько, конфузно, досадно. Он стоял у дороги и от неловкости озирался по сторонам, но все видел так, как если бы он ничего не видел. Вот он наткнулся взглядом на какую-то тетку, сидевшую на чемоданах, наверное, дожидавшуюся автобуса, на газик, который застрял в проселке и был похож на задумавшегося бегемота, но видел не тетку и не газик, а точно их привидения.

Вдруг он насторожился. По шоссе с дикой скоростью мчался грузовик. Погорельцев подумал, что, должно быть, за рулем пьяный, и сошел от греха в обочину, но грузовик резко затормозил, произведя отвратительный, саднящий звук, немного проскользил по асфальту и встал. Из кабины вылез мужик с ружьем.

— Ну, вот и встреча! — сказал мужик, восхищенно глядя на Погорельцева. — Молись, козел!

Тетка, сидевшая на чемоданах, завизжала и замахала руками, а Погорельцев стал оглядываться по сторонам, ища того, к кому обращается злой мужик. Кроме его и тетки, вокруг никого не было, и Погорельцева поразила догадка, что обращается злой мужик, как это ни странно, к нему, что произошло какое-то ужасное недоразумение и что сейчас, по недоразумению его, должно быть, убьют. Он еще не успел как следует испугаться, но уже припустил от мужика по проселку.

Тут грянул выстрел. Погорельцеву стало больно где-то справа под волосами.

Все, что случилось затем, он вспомнить не мог, поскольку хотя и оставался в сознании, но впал в дурноту. Вполне очнулся он только в медпункте совхоза «Октябрьский». Оказалось, что он сидит посреди комнаты на табурете, что какая-то бабка, наверное фельдшерица, перевязывает ему голову, а вокруг тошнотворно пахнет мазью Вишневского и карболовой кислотой.

Рана оказалась пустяшной. Пуля пробила ухо чуть выше мочки, над чем впоследствии долго потешались товарищи по перу: все советовали ему носить в ухе серьгу, чтобы дырка не пропадала даром. Пока Погорельцеву делалась перевязка, он морщился и думал о том, что не уволься он из районного отделения «Сельхозтехники», не польстись он на новую жизнь, которая пахнет лежалой бумагой и весело позванивает колокольчиком в пишущей машинке «Москва», ничего бы этого не случилось.

Занимательная генеалогия

В начале 1845 года тогда еще никому не известный ярославский помещик Николай Алексеевич Некрасов ночевал у отставного секунд-майора Чемоданова, тоже помещика, но другого уезда. Последний, уж не знаю за что, числился под судом.

Накануне Николай Алексеевич проигрался, что называется, в пух и прах и, чтобы забыться, выехал на охоту. Но так как пора была для охоты самая неподходящая, так как погода стояла на редкость дрянная, он походил, походил, потом плюнул и отправился ночевать к своему приятелю Чемоданову.

Спалось Николаю Алексеевичу, видимо, неспокойно, так как у Чемоданова двумя неделями прежде родился сын, который, надо полагать, скандалил всю ночь, как это водится у новорожденных, ибо наутро, спустившись из спаленки для гостей, Николай Алексеевич долго смотрел на младенца, а некоторое время спустя даже написал такие стихи:

По губернии раздался      Всем отрадный крик: Твой отец под суд попался —      Явных тьма улик. Но отец твой — плут известный —      Знает роль свою. Спи, пострел, покуда честный,      Баюшки-баю… Будешь ты чиновник с виду      И подлец душой. Провожать тебя я выйду —      И махну рукой. В день привыкнешь ты картинно      Спину гнуть свою… Спи, пострел, пока невинный.      Баюшки-баю.

Этот младенец, отмеченный великим поэтом, — самый мой отдаленный пращур, из тех, что я знаю, если, разумеется, не считать майора, известного только тем, что он был под судом. Но, как говорится, и на старуху бывает проруха, — Николай Алексеевич промахнулся, и из моего прапрадеда Сергея Илларионовича Чемоданова вышло нечто прямо противоположное его скоропалительному прогнозу.

Еще будучи студентом Санкт-Петербургского университета, Сергей Илларионович сошелся с революционерами, распространял прокламации, дважды был арестован и, наконец, участвовал в первой русской манифестации с красным флагом. По окончании университета Сергей Илларионович уехал к себе в деревню, так как питал отвращение к канцеляриям и казармам, то есть ко всякой службе вообще. Он первое время пропагандировал крестьян своей вотчины, но крестьяне отнеслись к нему с недоверием и даже враждебностью, как, впрочем, и должно всякому истинному работнику отнестись к праздному человеку, который наговаривает на себя. Сергею Илларионовичу это было