Эвелина, или История вступления юной леди в свет - Фанни Берни

суждениям. Связи, которые Эвелина, возможно, заведет позже, образ жизни, для которого она, вероятно, предназначена, семья, в которую она, вероятно, войдет –  все это придает вес угрозам мадам Дюваль. Говоря кратко, сударыня, после невероятно утомительного разговора я был вынужден, хоть и крайне неохотно, договориться с этой неуправляемой женщиной и согласиться, чтобы Эвелина провела с ней месяц.

Я никогда не шел на уступки менее любезно или с таким сожалением. Неистовый нрав и вульгарность мадам Дюваль, ее полное непонимание того, что пристойно, а что нет, ее родственники и общество, в котором она, скорее всего, вращается, являются крайне серьезными препятствиями к тому, чтобы вверить ей мое дорогое дитя: и я выслушал предложение мадам Дюваль лишь потому, что усомнился в своем праве лишить Эвелину такого большого состояния. В конце концов мы расстались, оба недовольные, она –  тем, в чем ей отказано, а я –  тем, на что согласился.

Теперь мне остается лишь выразить вашей светлости мою смиренную признательность за доброту, которой вы так щедро одарили мою воспитанницу. Покорно прошу вас отпустить ее, когда мадам Дюваль посчитает нужным воспользоваться обещанием, которое она у меня исторгла. Остаюсь искренне ваш и т. п.,

А. Вилларс

Письмо VIII

Мистер Вилларс –  к Эвелине, Берри-Хилл, 28 мая

Скрепя сердце и изнывая от невыразимой тревоги, я был вынужден согласиться, чтобы Эвелина покинула кров гостеприимной и уважаемой леди Говард и сопровождала мадам Дюваль в город, куда, как я надеялся, моя воспитанница никогда больше не вернется. Но, увы, мое дорогое дитя! Все мы –  рабы условностей и жертвы предубеждений, и не осмеливаемся противостоять суетному миру, хотя сами себя порицаем за уступчивость! Однако жребий брошен, и мы должны проявить стойкость перед лицом испытаний.

На протяжении того месяца, что ты проведешь с мадам Дюваль, тебе понадобятся все твои осмотрительность и благоразумие. Я знаю, она не будет предлагать ничего такого, что сама считает дурным, но ты должна научиться не только судить, но и действовать самостоятельно. Если зародятся какие-то замыслы или возникнут какие-то договоренности, которые покажутся тебе неподобающими, постарайся решительно избегать их. Не будь слишком уступчивой и легковерной, иначе тебе не миновать как порицания света, так и сожалений в будущем.

Ты должна со всей мыслимой почтительностью угождать самой мадам Дюваль, но я бы хотел, чтобы ты как можно меньше общалась с ее знакомыми. Едва ли они из тех людей, дружба с которыми сделает тебе честь. Помни, моя дорогая Эвелина, нет ничего более уязвимого, нежели женская репутация: это одновременно одна из самых прекрасных и самых хрупких вещей на свете.

Прощай, мое любимое дитя, не знать мне покоя, пока этот месяц не закончится.

А. Вилларс

Письмо IX

Эвелина –  к преподобному мистеру Вилларсу. Лондон, 6 июня

Снова, мой дорогой сэр, я пишу вам из этого большого города. Вчера поутру с искренней печалью я покинула милых моему сердцу обитателей Говард-Гроув и буду нетерпеливо считать дни, пока снова их не увижу. Леди Говард и миссис Мирван распрощались со мной очень по-доброму, но я не знала, как расстаться с Марией, чья грусть в преддверии разлуки лишь усиливала мое собственное горе. Она взяла с меня обещание посылать ей письмо с каждой почтой, и я стану писать ей так же искренне и почти с таким же доверием, какое с вашего позволения проявляю в посланиях к вам.

Капитан был со мной очень любезен, но бранился с бедной мадам Дюваль до самого нашего отъезда. Отведя меня в сторонку прямо перед тем, как мы сели в экипаж, он сказал:

– Послушайте-ка, мисс Энвилл, я бы хотел попросить вас вот о чем: черкните нам словечко о том, как поведет себя пожилая дама, когда поймет, что все это был розыгрыш, и что скажет эта сухопутная крыса месье Дюбуа, и все такое.

Я пообещала, что напишу, хотя просьба его меня огорчила: она, по моему мнению, крайне неприлична. Но он по-прежнему упрямо пытается сделать меня либо своей осведомительницей, либо соучастницей своих проделок.

Как только мы отъехали, мадам Дюваль удовлетворенно воскликнула:

– Dieu merci[80], наконец-то мы тронулись! Глаза бы мои больше не видели этой глухомани! Хорошо еще, что я выбралась живой, потому что с тех пор, как я переступила порог этого дома, на мою голову так и сыпались несчастья! И зачем я только приезжала! В придачу это скучнейшее место в мире: никаких развлечений, да вообще ничегошеньки!

На протяжении всего оставшегося пути она скорбела по месье Дюбуа и гадала о том, что же все-таки с ним приключилось.

Я спросила мадам Дюваль, в какой части Лондона мы остановимся. Она сообщила, что мистер Брэнгтон встретит нас в гостинице, а затем отвезет в наше жилье. Поэтому мы поехали на Бишопсгейт-стрит. Слуга проводил нас в комнату, где мы и встретились с мистером Брэнгтоном.

Он принял нас очень любезно, но при виде меня явно удивился:

– Я и не думал, что вы привезете с собой мисс. Но как бы то ни было, мы ей очень рады.

– Я вам расскажу, как так вышло, –  сказала мадам Дюваль. –  Вы знаете, что я надумала взять ее с собой в Париж: пусть повидает свет да пообтешется малость. У меня есть и другая причина, которую мы с вами еще обсудим. А этот старый священник, который вечно сует свой нос в чужие дела, –  да я вам о нем говорила, –  никак не отпускал ее. Но я с ним поквитаюсь: просто увезу девчонку с собой, никому ни слова не сказав.

Ее слова испугали и удивили меня. Но я очень рада, что она раскрыла свои намерения, так как теперь я буду настороже и никуда не поеду с ней из города.

Мистер Брэнгтон выразил надежду, что мы приятно провели время в деревне.

– О боже, кузен! –  воскликнула мадам Дюваль. –  Уж я настрадалась! Да все лошади Лондона ни за что на свете не смогли бы меня туда снова затащить! Догадайтесь-ка, как там со мной обошлись?

– Право, кузина, откуда ж мне знать?

– Тогда я расскажу вам. Так вот: меня ограбили! Точнее, гнусный негодяй ограбил бы меня, если бы смог, но я денежки все же сберегла.

– Тогда, кузина, выходит, вы немного потеряли.

– Боже, вы сами не знаете, о чем говорите! Вы несете преневероятнейшую чушь! Вся беда как раз в том, что денег у меня при себе не было!

– Как это, кузина?