И петух прокричал - Наталья Александровна Веселова

дом. Теперь же длинная пестрая вереница машин, груженных сверх мыслимого, ожидала проверки документов; как всегда бывает в первые дни любого начинания, у наскоро установленного шлагбаума толпились перед невозмутимыми автоматчиками возмущенные люди, выскочившие из переполненных автомобилей, присевших от тяжести, как псы; голосили решительные женщины в мятых футболках, а сквозь открытые на жаре окна несся обиженный вой усталых детей. Из города, после утренней тревоги сразу же объявленного на военном положении, не выпускали даже не успевших вывезти семьи дачников, имевших участки в садоводствах вокруг мелких городков Ленинградской области. Проехать можно было только с документами о наличии зимних домов круглогодичного проживания и пропусков к этим домам – бумажек, в каждую из которых можно было вписать не более двух человек «гостей», что немедленно и сделала Василиса, после того как, припарковав свой внедорожник на обочине, сбегала на пост и оперативно выяснила условия проезда. Их машина оказалась одной из немногих пропущенных – и вслед прорвавшимся из обреченного города «счастливцам» неслись завистливые проклятия, явно указывавшие на невысокое мнение честных трудящихся о «чертовых куркулях», якобы и тут ухитрившихся сунуть военным миллионную взятку.

Пока, стоя у опущенного окна их машины, немолодой сержант дотошно проверял удостоверения личности водителя и пассажиров, по его свинцовому лицу ровно ничего нельзя было понять об их дальнейшей судьбе (могли попросту взять за шкварник и выбросить на дорогу, как только что поступили с толстозадым низеньким человечком, теперь качавшим права перед словно окаменевшим начальником в низко надвинутой каске).

– Можете проезжать, – наконец, хмуро бросил сержант, не отдавая чести, и ткнул бумаги в руки Василисе.

Водительское стекло сразу же медленно поползло верх, но до того, как оно полностью поднялось, в машине ясно слышен был сиплый визг кругленькой, на тонких ножках и с широким, расплывшимся темно-грязным пятном пробора в желтых жирных волосах дамы – жены скандалившего толстячка:

– Паразиты!!! Сначала жрали за наш счет годами!!! А теперь в замки свои едут с б….ями!!! – это она углядела холеное лицо и ухоженные волосы женщины, уверенно и властно общавшейся с военными, сразу же безошибочно дав ей то же определение, что и «недостойный иерей Герман», только употребив более привычное в народе словечко. – И теперь будут там в бассейнах плавать и икру жрать!!! А мы тут либо с голоду сдохнем, либо живьем сгорим!!! Чтоб вам там своими деликатесами подавиться!!! И машины ваши чтоб все повзрывались нах!..

Визг затихал вдали, машина быстро набирала скорость на почти пустом шоссе.

– Бедные люди… – проговорил отец Петр. – Не ведают, что творят. Господи, прости ей, не возвращай на голову этой несчастной ее проклятие.

– А она права, между прочим, – ввернул с заднего сиденья Владислав. – Раз уж до такого дошло, так выпустили бы из города всех желающих. В случае… если опять, как сегодня… но по-настоящему… Все-таки на порядок меньше жертв получилось бы.

Сегодня в четвертом часу утра сирены грянули в тот момент, когда адресаты странного послания из-за иконного оклада, уже распределив в кабинете настоятеля окраинной Петербургской церкви Преображения поклажу по рюкзакам и сумкам, помогали священнику бережно пристроить и спрятать на груди довольно объемную дароносицу67. Все замерли, как громом пораженные.

– Вот и все, – тихо сказала Василиса. – Не успели. А прятаться негде…

В новом, только лет десять как освященном, будто игрушечном храме с синими стенами и бронзовыми куполами и правда, почти не было подвала, как и в ближайших хрупких новостройках, обреченных быть попросту сдутыми с лица земли, – а до метро минут пятнадцать только езды на машине.

– Так просто? – наивно спросил Влад. – Раз – и все? Вот прям щас? Не может быть…

Обе овцы с инстинктивной надеждой уставились на своего застывшего пастыря. Отец Петр набрал воздуха побольше и – взял себя в руки:

– Ничего не будет. Не бойтесь. Это еще не то. Отец Герман знал, что делает, – («Интересно, я действительно верю в то, что говорю?» – параллельно спросил он сам себя глубоко внутри.) – В любом случае, деваться нам некуда. Бросайте все и идем к амвону, – он еще подумал, что лучше бы, если что, встретить судьбу в алтаре, как подобает сану, прихватив туда и верного алтарника Владислава, – но как было бросить Василису одну68 среди трубящей, подобно архангелам, ночи в темной церкви, которая вот-вот превратится в прах?

И его озарило – самым натуральным образом:

– Слушайте, может, давайте, я вас обвенчаю по-быстрому? А то и правда, не ровен час – и того… во грехе предстанете…

Ребята переглянулись и синхронно кивнули, продолжая испуганно есть глазами священника. Он метнулся в алтарь облачаться – и все это время отчетливо различал именно трубный звук с небес, звук, который мешался с прерывистым воем сирены и нес в себе не мелкий животный страх погибающей плоти, а величественную угрозу суда Божьего. Он вышел:

– Готовы? – и начал безо всяких предисловий: – Слава Тебе, Боже наш, слава тебе… Блаженны вси, боящиеся Господа…

Пока венчал – архангелы все трубили, брачующиеся едва дышали и двигались, как полупарализованные – а его охватило замечательное вдохновение: и за дьякона пропел, и за хор. Глашение труб небесных оборвалось только в самом конце, перед отпустом, и «Иже в Кане Галилейстей пришествием Своим честен брак показавый…»69 отец Петр прочел уже в полной тишине, выдохнул, и добавил по-простому:

– Вот и все. А вы боялись.

– Внимание, граждане! Отбой воздушной тревоги! Отбой воздушной тревоги! – возвестил в этот миг бархатный мужской голос, каким только признаваться в любви.

– Родители есть у тебя, Василиса? – спросил, что-то вспомнив, настоятель. – У тебя, Влад, знаю – мама. Позвони ей, скажи, что жив, и благословение родительское возьми на поездку… Ну, или напиши хотя бы, чтобы на сложные вопросы не отвечать…

– А не слишком ли мы взрослые для этого? – резко спросила новобрачная. – Да и матери нет у меня уже года четыре. Рак. А с отцом