И петух прокричал - Наталья Александровна Веселова

не общаюсь. Он, сестра говорила, в Псков перебрался, подальше отсюда и от нас с сестрой. Дом ему там от кого-то перепал хороший… Не знаю и знать не хочу. В любом случае, в нашем регионе Псков сейчас не ловится.

– Мы никогда не слишком взрослые для своих родителей, – мягко сказал отец Петр. – Моих давно нет, не то я позвонил бы…

– Я напишу, но утром, – заверил Влад. – Сейчас они с Ванькой, наверное, еще в себя не пришли.

Теперь, когда они благополучно миновали военный кордон, он сосредоточенно набирал эсэмэску для матери, морща лоб и аккуратно тыча пальцем в мелкие буковки виртуальной клавиатуры и шепча: «…обо мне не… беспокойся… бла-го-сло-ви… бе-ре-ги… вань-ку…» – и, закончив дело, смущенно пояснил, что, мол, сто лет не писал смс-ки, разучился… Василиса не отвечала, уверенно ведя мощную послушную машину и думая о своем, отец Петр шепотом читал по памяти утреннее правило. День занимался паркий и туманный, до Василисиной деревни Веретенниково оставалось не более трех часов пути.

* * *

Молодой отец Валентин ровно ничего не знал, но напуган был так заметно, что заикался:

– Вчера матушка ездила на рынок в Остров – ну, и стояла там в очереди з-за п-потрохами… А прямо п-позади нее – двое парней самого страшного вида – и один д-другого спрашивает: «После того, как рванет, – ты к-куда первым делом пойдешь?». Другой отвечает: «Ну, в магазин, наверное: там же в-водки набрать можно на год вперед». А первый учит: «Дурак ты, дурак – в дом попа идти н-надо: у этого бездельника всего полно и в доме, и в подвале, а, главное, три попадьи-целочки, а з-защитить некому, так что и одного ножа хватит»… Это они не про меня, это про другого какого-то священника говорили – но ведь здесь то же самое! – пока не грохнуло, держимся кое-как, и полицию, кажется, еще можно вызвать – но уж после! Тогда они везде хозяевами станут, как т-только атомная пыль осядет – и куда мне деваться?! У меня д-девочек не три, а шесть, матушке тридцать лет – а я один! Кто нас защитит? П-прихожане? Да им дай Бог самим уцелеть!

– И что – совсем некуда семью отправить? – тихо спросила, прихлебывая смородиновый чай, Василиса.

– Совсем. Родственников никого. Дом – и тот не наш, епархии п-принадлежит. Х-хоть в лес беги… – отец Валентин обхватил голову руками и ненадолго притих, уставившись в одну точку, и один Бог знал, что видели в те секунды его остекленевшие глаза. – А вы мне сказки какие-то рассказываете… Сюжетик для д-дешевого фильмеца… Про письмо из прошлого к спасителям мира… И это, конечно, вы трое… Вы сами-то понимаете, что д-делаете? – потерев лицо ладонями, безнадежно проговорил он через некоторое время.

– А на Бога ты, отче, совсем, что ли, не уповаешь? – шепотом спросил отец Петр. – Сам-то веруешь вообще?

– Верую, а как же, – спокойно отозвался отец Валентин. – Верую и знаю, что Он от века многое п-попускает: массовые убийства, насилие над детьми, вспарывание животов беременным женщинам – мы с м-матушкой как раз седьмого ждем… Не надо ничего г-говорить – я прекрасно знаю: земная жизнь – ничто, а там убиенных ждет святость и вечное блаженство, мученическая кровь вопиет к небу, претерпевший до к-конца спасется – и так далее. Тому и прихожан учу – а что мне остается. Но я слабый человек, и мне не хочется, чтобы моя семья такое п-претерпела для обретения святости. Не надо святости. Обойдемся. Нам бы где-нибудь у подножия северного склона рая притулиться – и то хорошо будет. После того, как своей смертью умрем – хотя бы от радиации, или что Он там еще пошлет п-после всего этого… Но только не так, как эти, на рынке д-договаривались… Только бы не так, Господи.

– Подножие северного склона – тоже немалая честь, – задумчиво сказал вдруг Влад. – Ее еще заслужить надо…

– Ладно, пойдемте, – поднялась Василиса, брезгливо отодвигая кобальтовую тарелочку с сухариками. – Не объесть бы их: все-таки шесть поповен…

С легкой укоризной глянув на жену, Влад попытался смягчить ее откровенное хамство:

– Ну, не знаете, так не знаете… На нет и суда нет. За хлеб за соль – спасибо. Пора нам…

– Неужели так-таки и не помнишь, батёк, даже кто до тебя служил тут? – еле сдерживая гнев, спросил отец Петр: ему было ужасно обидно, что без пользы потерян час, и, в какой стороне искать, по-прежнему неведомо.

– Ну, помню что-то… смутно… – с большой неохотой сдался отец Валентин. – Он н-нестарый еще был, просто больной очень, оттого и на покой отправили… Звали, кажется, Андреем… Из потомственных – вон, в окно посмотрите, видите – могила в ограде? Там отец его родной лежит, до него здесь настоятелем был, лет сорок, как умер.

– То есть… То есть, его отец, может, и в войну тут служил?! – воскликнул Влад. – Чего вы молчали-то?! Он наверняка знал этого Германа, и сыну мог рассказать!

– Так церковь немцы и открыли, как только пришли. И сами, говорят, здесь молились – кирх-то нет нигде. А священника, естественно, п-поставили того же, который и до закрытия служил. После войны его, конечно, в лагеря за сотрудничество… Потом вернулся, как Сталин умер… Но п-подробностей не знаю, отца Андрея спросите, если жив еще. Год назад был жив, бабы бегали… – все с тем же нежеланием цедил слова настоятель единственной на несколько окрестных сел церкви свв. Киприана и Устинии.

– Слушай, батя, что из тебя каждое слово клещами тянуть надо! Сказал бы сразу, мы б уже к нему ехали! – вспылил, наконец, отец Петр. – Где он живет, показывай…

– Так он – это… Типа, младостарец70. Бабы говорят – сильный молитвенник, «открыто» ему что-то там… Ну, короче, все та же полуязыческая тяга народа к чудесам… Учу их учу… Очередного живого святого сделали – а он и не