И петух прокричал - Наталья Александровна Веселова

бывает от недосыпа. Спать в узком спальном мешке, вытянув руки по швам, на жесткой подстилке в палатке, по соседству с двумя счастливыми мужиками, один из которых мирно сопит, а другой издает здоровый раскатистый храп – и все это на фоне равномерного комариного звона! – удавалось только урывками. Шея затекала, кости ломило, невероятно хотелось забыться – но сон у нее с детства был капризным, соизволяя унести ее на мягких теплых крыльях только в полной тишине и темноте: самый тихий разговор родителей в соседней комнате был когда-то для школьницы пыткой, треск радио на кухне доводил до беззвучного припадка, ритмичное дыхание сестренки на соседней кровати походило на звуки кузнечных мехов… Только дойдя до полного изнеможения, она проваливалась в хрупкий неглубокий сон – и так всю жизнь, пока не обрела собственное жилье… А теперь эта ночь в летнем лесу ее, кажется, доконала.

Злая, одеревеневшая, испытывая тупую боль в животе, Василиса кое-как выпуталась из мешка и на четвереньках вылезла из их большой «семейной» палатки, стоявшей на широкой поляне у поросшего камышом небольшого озера, в которое впадала и вовсе заболоченная речушка. Да, они нашли заросшие мхом кирпичи от печки и трухлявые до мягкости, почти сравнявшиеся с землей бревна, из которых, возможно, действительно полтора века назад была сложена симпатичная лесная избушка, где в начале давней войны теоретически мог обитать некий лесной отшельник, подписавшийся как священник, а на деле бывший неизвестно кем. Но эта, поначалу ставшая причиной бурной радости находка оказалась полностью бесполезной: никаких дальнейших указаний зеленые и рыхлые от старости бревна не содержали, ни малейших идей относительно продолжения пути ни у кого не возникало – кроме одной, которую пока все держали при себе, – а именно, что их дурацкая экспедиция, так многообещающе начавшаяся, благополучно зашла в тупик.

Согнувшись в три погибели, Василиса присела на низкий валун, живот мучительно крутило, несмотря на то, что она уже третий день принимала мощные антибиотики, с полным основанием подозревая у себя вульгарную дизентерию, а то еще и что похуже: добытую из встреченных на пути чистых на вид ручейков воду они добросовестно кипятили на костре – но кто знает, что именно она в себе содержала, эта мерзкая, отдающая болотом жидкость… Василиса давно уже не носила розовых очков, числя себя не в романтиках, а в честных реалистах, – и уже больше суток ее преследовала странная мысль: а действительно ли им предназначалось то письмо? Ведь под определение его адресатов сегодня подпадали практически все граждане содрогающегося в последних конвульсиях мира! Кто не отступник теперь, покажите его! Все ли крещеные просто верят в Бога, не говоря уже о причастности к таинствам?! Не убийцы – существуют ли в природе? Ха! А миллионы не рождённых, на куски разодранных хирургическими ножами детей? А уж блудницы… Есть ли в Европе хоть одна женщина, вышедшая замуж девственницей за единственного в жизни мужчину? Три любых человека обоего пола, обнаружившие то письмо, с чистой совестью могли бы сказать, что оно писалось специально для них! А «повезло» именно им троим, самым старательным и романтичным, – и теперь два дурака (один плеснул себе кипятком на руку, и теперь его приходится по два раза на дню перевязывать, другой подвернул ногу и едва ковыляет, спасибо, фиксатор для голеностопа кто-то догадался сунуть в поклажу) и одна дура с дизентерийным поносом – всего трое городских идиотов бестолково болтаются, искусанные комарьем, немытые и усталые, ни к чему путному не приспособленные, по незнакомому лесу, имея древнюю бумажную карту, на которой даже не знают, что именно искать! И это в те дни, когда их родной город вот-вот будет стерт с лица земли, да и не только город… И при этом имеют потрясающую задачу: «поднять на молитву», способную отсрочить конец света, некоего «Герку-дурачка», которого возможно, убили немцы девяносто лет назад – и не здесь, а в деревне Веретенниково! Да сказали бы ей об этом еще неделю назад – она бы… Нет, не рассмеялась в лицо, потому что это не смешно, – а просто молча покрутила бы пальцем у виска. Священник, которому она верила, – отрекся от Христа, ее любимый человек оказался малолетним отморозком-убийцей – но это все, кажется, высокие духовные страдания, а ей, как и всякой бабе, отведена самая низкая и презренная роль. Блудница, скажите, пожалуйста… Но она людей живьем не сжигала и Бога не хулила, между прочим. Да и блудница-то какая-то ненастоящая…

В пятнадцатом году Василиса работала моделью в дорогом петербургском модном доме, обслуживавшем нужды начинающих сановных дам – тех, чей кошелек уже позволял им не одеваться в готовое платье даже известных брендов, но и не имел еще достаточно толщины для того, чтобы оплачивать услуги европейских кутюрье. Рабочий день ее был предельно изнуряющим – примерки, подготовка и съемки длились порой по четырнадцать часов, а в дни подиумных показов иногда не приходилось спать сутками: моделям платили прилично, но за людей не держали. Она тогда рискнула взять ипотеку, пока давали, и переехала в собственную однокомнатную квартиру – только вот после ежемесячных выплат и самых необходимых трат денег почти не оставалось даже на еду… Позируя в журналах, рекламе и на сайте, одетая то в роскошный шелковый пеньюар цвета электрик, то в пунцовый бархат вечернего платья, в своем шкафу она видела едва ли больше четырех приличных «прикидов» – и те выглядели уже такими затасканными, что стыдно было появляться в общей раздевалке, где томные коллеги небрежно скидывали на руки стилистов дорогую, каждый день разную одежду… Но для Василисы собственный дом и возможность личной независимости всегда были делом первостатейным, ради которого любые жертвы оправданы. И все же, когда гречневая каша и ядовитая лапша быстрого приготовления перестали лезть в горло, она решилась поговорить с хозяйкой о повышении жалованья, считая, что уже достаточно отработала сверхурочных неоплаченных часов. «На повышение зарплаты не рассчитывай, а халтурку подбросить могу – только чтоб не кобенилась», – не отрывая изумрудных глаз от монитора, сказала хозяйка, а потом, все так же постукивая по белой клавиатуре унизанными кольцами пальчиками, спокойно пояснила суть дела: нужно интимно обслуживать богатых и чистых клиентов. Очень богатых, на обычных б…й не согласных. Тех, которым подавай «порядочных женщин» по вызову – и такая популяция существует, как выяснилось. Таких, чтоб и поговорить могли, понять, и утешить, и стихи Ахматовой почитать. Или Бродского – кому что нравится.