И петух прокричал - Наталья Александровна Веселова

– Еще пулю на тебя тратить, – криво усмехнулась хозяйка, как и прежде, глядя в монитор. – Как же. Дать по башке и бросить в пруд. Если я решу, так и будет. Но я добрая. Поэтому просто убирайся. И чтоб я больше тебя не видела.

Из кабинета она вышла полностью безработной обладательницей ипотечного кредита накануне очередной выплаты. Правда, при желании, можно было устроиться в «Макдональдс» на раздачу гамбургеров…

Через неделю, когда Василиса получила уже много самых разнообразных «отлупов» от возможных работодателей, и самое приемлемым местом работы оказалась должность инспектора рекламных щитов в лифтах, на дисплее смартфона высветился незнакомый номер. Голос она узнала сразу – и вдруг самым невероятным образом, еще до того, как Сергей раскрыл ей суть своего предложения, она уже знала, что целиком и полностью спасена – надолго. Вечером она снова сидела с бокалом «Вдовы Клико» у высокого, уставленного драгоценными безделушками камина, разглядывала фотографии совершенно одинаковых и вовсе не симпатичных надутых девчонок, разодетых принцессами, слушала восторженные рассказы своего теперь уже частного клиента о недосягаемой чистоте и прочих редких достоинствах жены с рыбьей кровью, которой он, как он искренне был уверен, изменять не собирался – ибо она, Василиса, просто не считалась… Ублажить в постели этого не разбалованного холодной супругой и очень скромного мужика не составляло вообще никакого труда, потому что он легко глотал самую откровенную лесть и покупался на примитивнейшее притворство – а потом быстро и благодарно засыпал, довольный собой и купленной за деньги женщиной… А у Василисы, призываемой нечасто, но всегда неожиданно, успешно выплачивалась ипотека, сам собой обновлялся гардероб, она окончила несколько интересных краткосрочных курсов, хорошо понимая, что рог изобилия, внезапно опрокинувшийся над ее головой, не может работать от вечного двигателя…

Так и случилось. Через полгода, когда в окне готического разреза уже валил другой снег – то яблоневый цвет был сорван внезапным бессолым балтийским штормом – она, так и не научившаяся засыпать в чужой постели рядом с посторонним человеком, почувствовала его виноватое прикосновение к локтю:

– Василиса, ты только пойми меня правильно… Видишь ли, это у нас последняя встреча… Моей жене на днях предстоит кесарево – родится наш мальчик, ты знаешь, я говорил… Так вот, я долго думал и понял: я больше не вправе. Будь как будет, но эти… свидания должны прекратиться.

Интересно, может, он надеялся, что она успела тайно в него влюбиться и теперь зарыдает, умоляя сжалиться?

– Помоги мне с работой. Я знаю, что ты можешь, – спокойно сказала Василиса. – Мне тоже не улыбается мысль продолжать такую… – она намеренно громко усмехнулась, – …карьеру.

– Разумеется! – заторопился Сергей. – Я и сам только что хотел предложить! Ты столько сделала для меня… Во всех смыслах… Скажи – какой ты видишь свою идеальную должность? Только не скромничай! Я благодарен тебе и сделаю все, что в моих силах…

Василиса повернула голову на подушке и с настоящим интересом глянула на него: вот, оказывается, как выглядит богатый благодетель. Неужели все так просто? Она вот так вот с первого раза протянула руку – и выхватила счастливый билет? Значит, это не сказки, и такое случается?

– Я мечтаю владеть глянцевым журналом для женщин. Но не для гламурных дурочек – с косметикой и историями из жизни американских кинозвезд. А настоящий, живой, где будет все: жизнь как бывает она у обычной женщины, только такая, в которой есть место надежде, понимаешь? И муж, и ребенок, и собака, и платья… И обязательно – творчество. Вот чего я хочу, – твердо потребовала гетера второго тысячелетия.

– Ну, что там будет, – зависит только от тебя, – другим, незнакомым ей тоном – тем, которым вел совещания, отдавал приказы, разорял одних людей и поднимал из праха других, сказал ее клиент. – Старт ты получишь – это мне вообще ничего не стоит. Но дальше – сама. Профукаешь – извини. Обратиться ко мне ты больше не сможешь. Думаю, через неделю все предварительные документы подготовят. На первых порах тебе помогут. Подробности скоро сообщат…

Про дополнительный, уже полностью по его инициативе предоставленный бонус Василиса узнала в конце месяца, когда попыталась внести очередной ипотечный взнос: долг оказался целиком погашенным – квартира отныне безраздельно принадлежала ей… В двадцать третьем году, когда, бегло просматривая за утренним кофе ленту новостей, она прочла о крушении в Африке частного самолета, в котором погиб его владелец – некий «российский бизнесмен с семьей», ей и в голову не пришло, что это мог быть он, главный Дед Мороз ее жизни, – настолько далеко теперь отодвинулся Сергей в ее неблагодарной памяти и сознании… А когда пришло, и стало известно, что именно он разбился с женой и тремя детьми на самолете нефтяного шейха, с которым они только что подписали миллиардный контракт, она почему-то пожалела не его, и даже не детей – а только жену, Бог весть отчего! Просто взяла и расплескалась в горячей Африке, испарилась от тропической жары еще до приезда спасателей, неделю собиравших потом в саванне мелкие «биологические фрагменты», ее ледяная кровь… Из-за которой у незнакомой ей женщины – с кровью горячей! – вся жизнь пошла не так, как должна была изначально. Такая холодная кровь. Такая сильная…

В тот год еще много чего случилось: умерла у Василисы нелюбимая и никогда не любившая дочерей мать, любившая только саму себя – настолько, что искренне огорчалась успехам старшей дочери и злорадствовала над поражениями лишь по той причине, что не сбылись ее предсказания, брошенные вслед непокорной, покинувшей отчий дом. Отказавшись идти проторенной тремя поколениями успешных юристов дорогой, ослушница обязана была потерпеть жестокий жизненный крах и приползти к снисходительной маме с повинной, покорно приняв упреки и заслуженное наказание. Встречи Василисы с матерью проходили забавно для первой и мучительно для второй: сухая, прямая, как деревянный аршин, в сдержанном платье цвета пепельной розы, мать вновь и вновь рассказывала дочери о том, как та несчастна, поправ родительские заветы, причем говорила об этом с комической серьезностью, как об очевидном факте, словно дочь стояла перед ней оборванная, растрепанная и в слезах.