Звуки цвета. Жизни Василия Кандинского - Ольга Павловна Иванова

гряды и прочую белиберду. Полковник между тем, явно нервничая, переходя порой на крик, довольно долго говорил с кем-то по телефону. Оглянувшись на переводчицу, Дэвид заметил, что у нее испуганные глаза, а губы дрожат. Видимо, она услышала что-то очень неприятное.

Закончив разговор, толстяк несколько раз выругался, а затем заглянул Дэвиду через плечо:

– Что это? Это карта какого-то города?

– Да… Это город… Э-э-э… Мэрисвилл…

Тут Дэвид и без переводчицы все понял. Злобный рык перекрыл нежное бормотание девушки, сквозь него долетали обрывки слов:

– Грязный щенок… Морочить голову… Принимаешь за идиота… Встать!

Преодолевая головокружение, Дэвид поднялся с места и повторил:

– У меня контузия… Я не помню…

Первый же удар свалил его на пол. Он на короткое время потерял сознание и, приходя в себя, не мог преодолеть сильнейшую слабость. Его облили водой и попытались поставить на ноги, но он совсем не мог стоять. А лысый свирепел. Его выкрики оглушали Дэвида. Девушка, не меняя приветливого выражения лица, сообщала несчастному эпитеты, которыми награждал его полковник. Дэвид закрыл глаза: «Хоть бы уж убили поскорее…»

Избиения показалось эсэсовцам недостаточно.

– Стоять не можешь?! – орал толстяк. – Научим! Ну-ка, приколотите его к полу, чтобы забыл, как прикидываться!

На этот раз сознание покинуло его надолго. Он пришел в себя от грохота выстрелов и возбужденных голосов. Удивился: «Разве я не умер?» Кто-то спросил:

– Очнулся, парень? Вот молодец!

Этот кто-то поил его водой, поддерживая ладонью под затылок. Ему показалось, что это Боб. Они с Бобом куда-то пошли, и идти было легко. Он будто летел по воздуху. Но почти сразу понял, что это просто больной бред. Боба нет, и он сам никуда не идет, его несут, кажется, на носилках, при этом спрашивают о чем-то по-английски. Каждое слово давалось ему с огромным трудом, будто язык был чужим, как и все тело. Он кое-как произнес:

– Петер? У тебя есть сушеные яблоки?

– Какие-то яблоки спрашивает… – сказал кто-то, и ему ответил другой:

– Он же голодный!

– Яблок нет, – голос был незнакомый, – а вот есть шоколад.

Это было ни с чем несравнимое наслаждение! Кусочек сладкого шоколада во рту… Он на минуту забыл и о боли, и о головокружении. Обо всем забыл. Даже застонал от удовольствия. И вспомнил вдруг, что доктор Лю запрещал ему есть шоколад…

Потом опять был вагон. Только на этот раз вдоволь поили водой и давали понемногу какую-то полужидкую еду. Но его измученный организм уже не желал жить.

Часть III

Реинкарнация

Овощ

1944

Ему показалось, что в грудь вонзается индейская стрела и медленно поворачивается, раздирая сердце, раздвигая ребра для новых порций мучительной жгучей боли… Он тихо застонал. На голос сил уже не было.

Пусть все закончится, и не будет уже ничего… Ни мира, ни войны, ни слез, ни радости, ни грусти… Пусть только не будет этой боли – огненной, терзающей, свирепой, как дикий зверь… Сквозь сомкнутые веки он увидел, как боль, которой уже не хватает места в груди, прорывается наружу языками пламени. Пламя машет крыльями оранжевой птицы. Она с пронзительным криком мечется, пытаясь погасить огонь. Сквозь жаркую безжалостную боль мчится синий всадник на желтогривом соловом коне. Наперевес он держит копье. Нет, это мастихин. Он зачерпывает из своего сердца ярко-голубую краску и в стремительном движении наносит мазок на крылья оранжевой птицы. С этим небесно-ясном легким мазком она взмывает в сияющий простор, унося за собой обрывки огненной боли…

Ему удается глубокий вдох. Свистящий выдох вырывается из полусжатых синюшных губ.

Нина со всхлипом на секунду закрывает лицо ладонями, но тут же, отнимая руки, склоняется к нему. Ей вдруг кажется, что ему легче. Ну вот… вот… Стоны прервались… Замолчал… Улыбнулся! Почти улыбнулся! Дрогнули и разомкнулись веки. Взгляд на секунду стал осмысленным… Но сразу же остановился, застыл.

Он умер.

Она до утра плакала, горько, тихо и безутешно, положив ладонь на холодеющую руку мужа, словно бы надеясь ее согреть…

Легкий неуловимый ветерок коснулся лица, и он почувствовал, что просыпается. Но как же трудно приподнять тяжелые веки, какое же усилие нужно совершить, чтобы разлепить запекшиеся губы…

Белая гладкая стена… Неяркий желтый свет лампы над головой. На мгновение его заслонил оранжевый взмах… Какое-то движение в синем свете оконного проема, стремительное и неясное…

Больница? Да, похоже на больницу. Он действительно болен. Даже приподняться невозможно.

«Не помню, как здесь оказался. Наверное, потерял сознание…» Помнилась только боль. Помнилась как то, страшнее чего с ним еще не бывало.

Сейчас он чувствовал слабость и тяжесть своего тела. А боли в груди не было. Она скатилась вниз, в ноги. И по пути растеряла всю свою силу и ярость.

«Неужели… Я ведь думал, что умираю… Что со мной было? Кто привез меня сюда, Нина?»

Он хотел позвать жену, но из горла вырвался только хриплый стон.

Элис нервничала. Уже почти восемь, а Линды, которая должна сменить ее сегодня, все еще нет. Обычно она приходила за полчаса до начала смены. Если Элис не торопилась, они вместе раскладывали по ячейкам лекарства, успевая поболтать и обменяться последними новостями. Но именно сегодня муж освободится пораньше, и они поедут выбирать подарки для Энн. В воскресенье ей исполняется девять. А сегодня надо успеть приготовить для Джастина домашний обед. Он говорил, что ему надоело однообразное меню кафе «Ламантин». Пусть сегодня у него будет хорошее настроение.

Послышался торопливый стук каблучков. Элис облегченно вздохнула. Линда ворвалась в больничный коридор, торопливая, немножко взлохмаченная, в новой светло-сиреневой блузке с расстегнутым воротом, и Элис невольно отметила, что этот цвет очень идет ее пышным каштановым волосам и большим карим глазам. Она всегда завидовала подруге, умеющей выбирать наряды.

– Прости, Элис! Я чуть не опоздала. Представляешь, этот паршивец Рэми убежал на соседний участок, и я все утро его искала! Хорошо, что соседка увидела, как он задирает ножку над ее хризантемами, и закричала на него. И, представь, никаких угрызений совести! Я притащила его домой, он тут же набросился на еду! А после вилял хвостом и танцевал вокруг меня, довольный, что нагулялся вдоволь. Лекарства я разложу сама, не беспокойся. Нашему «овощу» не надо сменить белье?

– Нет, мы с Марианной все сделали. Заглянешь к нему сейчас?

Линда приоткрыла дверь палаты и тревожно оглянулась на подругу:

– Зачем вы повернули ему голову? Ему же так неудобно.

– Да ему все равно! Но голову ему мы не поворачивали. – Элис удивилась. Они вместе вошли в