Путь - Намсарайн Банзрагч

Дугар наскоро простился с Базаром. То, что он услыхал, было очень важно, но дома лежала в горячке Насанху. В своей юрте он застал ту же картину, что наблюдал в последнее время изо дня в день: Насанху металась в жару. Подле постели сидел известный лекарь из монастыря Зун-Хурэ, постоянно пользовавший ее мать. Лама долго держал руку на пульсе больной, снова и снова расспрашивал, где и как болит, потом дал каких-то два напитка — один красный, другой зеленый. Когда он собрался уходить, мать поднесла ему длинный хадак и бумажку в десять тугриков{63}.

— Скоро вашей дочери полегчает, — пообещал лама и удалился.

Едва дверь за ним затворилась, Насанху потребовала, чтобы лекарства немедленно вылили — она не станет их пить ни за что! И у ламы лечиться не станет — пусть его больше не зовут. Мать всполошилась, заплакала. Чтобы успокоить мать, Насанху выпила глоток лекарства. Вскоре жар спал, она поела. Ночь прошла спокойно. А еще через несколько дней Насанху почувствовала себя настолько окрепшей, что, не слушая протестов мужа и матери, отправилась на работу.

* * *

Узкий длинный зал набит битком, слышны громкие шутки, говор, смех. Но вот занавес медленно поднимается, и шум мгновенно стихает. Дугар съеживается, замирает. Сегодня у них на базе выступают артисты народного драматического кружка, и Дугар с нетерпением ждет, когда появится его жена. Он еще никогда не видел ее на сцене. Как-то давно она сказала: «Если я замечу тебя среди зрителей — все пропало: не смогу играть от смущения». Но сегодня Дугар не устоял — пришел, выбрал укромное местечко, пригнул голову, чтобы не выдать своего присутствия… Страх, который он испытывал во время болезни жены, все еще не рассеялся, тем более что по ночам жар иногда возвращался. Дугар настойчиво советовал, чтобы Насанху показалась русскому доктору, но она была совершенно равнодушна к своему здоровью, а мать твердила ей одно: лечись у ламы.

На сцене появился хор, и в зал полилась песня «Ленин и молодежь»:

Ленин учиться велел молодежи,

Нет для монгола завета дороже!

И открываются новые школы,

И набираются знаний монголы.

Последние звуки песни утонули в громких аплодисментах зала. Потом артисты пели поодиночке, по двое. Дугар с волнением ждал Насанху. А вот и она!

Через уртоны, через горы

Послала другу я привет,

И долгим будет самый скорый

Его ответ.

Голос у Насанху был нежный, теплый, а на высоких нотах звенел серебряными колокольцами. Она умолкла, и зал разразился настоящей бурею восторга. Едва дождавшись окончания концерта, Дугар бросился домой. Новое, неизведанное чувство переполняло его сердце — чувство радости и гордости за жену. Но дома он едва узнал свою Насанху — до того усталым и болезненным было ее лицо.

— Тебе худо? — спросил тревожно. — Зачем же ты вернулась к работе так поспешно? Пожалуй, тебе не надо было выступать сегодня.

— Нет, утром я чувствовала себя совсем здоровой.

Ночью у Насанху начался сильный жар. Ни лекарство, оставленное ламой, ни хлопоты мужа не помогали. Едва рассвело, Дугар помчался к Егору, и вдвоем они отвезли Насанху в больницу. Русский врач, женщина, встретила их приветливо. Они долго ждали у дверей кабинета. Наконец врач вышла, покачала головой.

— У нее туберкулез. Почему вы не обратились к нам раньше? Теперь ей надо остаться в больнице.

Дугар испуганно посмотрел на жену.

— Я останусь, — прошептала Насанху беззвучно, одними губами.

* * *

Уже двадцатые сутки лежала Насанху в больнице, а улучшения не было никакого. Она ужасно исхудала, нос и скулы заострились, на щеках пылал огненный румянец. Дугара теперь в дальние рейсы не посылали, чтобы он мог дольше и чаще бывать подле жены. И правда, он сделался чуть ли не сиделкою в маленьком белом больничном корпусе. Как только выдавалась свободная минута, он бежал сюда. Ученица русского доктора, молодая девушка-монголка, объяснила Дугару, что Насанху очень плоха и едва ли удастся поставить ее на ноги.

Это известие сразило Дугара, хотя девушка убеждала его не терять надежды и крепиться. В больницу к Насанху часто приходили товарищи по театральному кружку, постоянными посетителями были Егор с Базаром и многие друзья Дугара по работе. Правда, Сухбат не был ни разу.

Наконец настал самый страшный день в жизни Дугара — Насанху умерла. В тот день его пустили к ней на редкость быстро. Она лежала с закрытыми глазами, но узнала шаги мужа и едва слышно проговорила:

— Сядь ко мне, Дугар. Недолго уже тебе ходить ко мне, ухаживать за мною. Скоро все кончится. Может быть, даже сегодня.

Дугар беззвучно плакал, спрятав лицо в ладонях.

— Не плачь, Дугар… А сынок наш за это время подрос, как тебе кажется?

— Конечно! Мы поим его коровьим молоком. Если хочешь, я принесу его к тебе завтра.

— Завтра?

Она хотела сказать, что завтра будет поздно, что силы ее на последнем пределе, и не смогла. Дугар догадался, побелел смертельно.

— Что ты, Насанху! Ты выздоровеешь непременно!

Но силы ее таяли с каждым мгновением. Она скончалась у него на глазах.

После смерти жены Дугар словно оцепенел. Были похороны; в юрте собрался народ; мать Насанху готовила поминальный обед; девушки из театрального кружка ей помогали. А Дугар ничего не видел и не слышал. Старая мать Насанху обнаружила больше стойкости, чем он. Когда все было кончено, она подошла к зятю, положила ему руку на плечо:

— Сын мой, рождение и смерть — закон вселенной.

А Дугар прижимал к себе малютку-сына и не в силах был вымолвить ни слова в ответ.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

На небе ни облачка. Осенний полдень. Бледное солнце стоит прямо над головой и припекает вовсю. От зноя запах бензина и солярки во дворе гаража еще резче. Дугар придирчиво осматривает свой грузовик — готовится в дальний рейс. Едет он с охотою, сам себе не решаясь признаться, что ждет облегчения от предстоящей поездки. Когда жара становится нестерпимой, он садится в тень машины и курит; с тех пор как умерла Насанху, он не расстается с табаком. Подходит Сухбат.

— Что новенького, Дугар?

— Ничего особенного. Вот в рейс собираюсь. А ты, верно, и днем и ночью в дороге — тебя на базе не увидишь.

Сухбат достал и раскурил свою трубку, искусно пустил колечко дыма.

— Я только сегодня вернулся из