Путь - Намсарайн Банзрагч

— Какие новости в худоне?

— Выполняют решения Восьмого съезда — сгоняют аратов в коммуны. А заодно имущество отбирают у тех, у кого раньше не отобрали. Между прочим, я слышал, что ты после тестя припрятал немало добра, что связи с кулаками поддерживаешь.

— Шутишь, Сухбат, как всегда. Только шутки твои неудачные: партия меня знает.

— Но у тебя на дворе целых две юрты. Зачем тебе две? Смотри, Дугар, как бы и до тебя не добралась народная власть. И партия может спросить: место ли такому богачу в наших рядах? Я ведь о тебе беспокоюсь, дорогой приятель.

— Пусть забирают вторую юрту. Я ей не хозяин, я ее не покупал. А что до имущества, которое якобы осталось после тестя, так об этом я ничего не знаю… Пустое это…

Сухбат подошел к Дугару поближе, приблизил вплотную усеянное оспинами лицо.

— Послушай, Дугар, если надумаешь продавать юрту, скажи мне. Я дам хорошую цену.

— Нет, продавать я ничего не буду. Если отберут — дело другое. А так — пусть сын растет под той крышей, где его мать всю жизнь прожила.

— Ты, Дугар, всегда был дурнем! Неужели лучше, чтоб даром отобрали, чем взять за юрту десяток-другой тугриков?

— Прекрати, Сухбат, — резко оборвал Дугар, — и никогда больше к этому не возвращайся. И, пожалуйста, извини — я должен работать.

Сухбат постоял еще немного, потом пошел. У ворот он остановился и долго смотрел на Дугара; на губах его играла недобрая усмешка. «Поглядим, как ты заговоришь, когда у тебя не будет ни работы, ни дома», — со злорадством думал он.

* * *

После смерти Насанху Дугар разобрал большую юрту и сложил ее во флигеле. Базар, с которым они крепко сдружились в последнее время, был в дальней командировке; Дугар тосковал тем сильнее, что работы в гараже было немного, — как всегда, когда машины в разъезде. Разговор с Сухбатом оставил у Дугара тяжелый осадок. Он вынес из флигеля юрту, мешок муки, который не успел продать его тесть, седла, — свое и Насанху, — кое-что из платья. Мать Насанху с удивлением наблюдала за зятем. Он ничего не стал ей объяснять и сказал:

— Наше — только то, что здесь, в моей юрте. Ничем другим пользоваться не будем.

На душе у Дугара было спокойно. Стоял поздний вечер, бабушка укладывала внука спать. Огонь в очаге догорал. Неожиданно в ворота сильно постучали. Собаки ответили пронзительным лаем.

— Наверное, Базар вернулся, — сказала теща, успевшая лечь рядом с внуком.

— Непохоже, — сказал Дугар, направляясь к двери, — это чужие.

Во двор вошли трое.

— Семья Дугара здесь живет?

— Здесь.

Не проронив больше ни слова, трое направились прямо к юрте. Дугару стало не по себе.

— Мы чай пить не станем, тетушка, — сурово сказал один из них, очевидно, старший, видя, что старая женщина торопливо ставит на печку чайник. — Мы пришли конфисковать ваше имущество. — И, обращаясь к Дугару, продолжал: — Вы, конечно, знаете, что партия ведет борьбу против кулаков и богачей?

— Но я не кулак и не богач… — возразил было Дугар.

— В двадцать девятом году, — перебил его старший, — вы чудом спаслись от конфискации всего имущества. Впрочем, тогда мы отбирали только скот, а теперь и домашнее имущество. Нам стало известно, что ваш тесть Сурэн оставил вам много всякого добра. Узнали мы об этом не так давно.

— Когда дочь вышла замуж, мы ей дали кое-какое приданое. Но таков древний закон наших предков, — вступила в разговор старая женщина.

— А мы, тетушка, старые законы объявили недействительными.

— На что же мы жить будем?

— Это дело ваше.

Старуха ничего больше не сказала и только вздохнула глубоко.

Это был тягостный вечер. Описали все, даже седло Насанху. Дугар насилу уговорил не забирать серебряную чашку, которая досталась ему от отца. Он живо сознавал всю несправедливость происходящего, чувствовал, что политику партии бессовестно искажают, и решил обратиться в Центральный Комитет: там во всем разберутся.

Наутро он поспешил на работу, чтобы отпроситься на день-другой, но на базе его ожидал новый удар. Не глядя Дугару в глаза, заведующий базой объявил ему, что он уволен.

— Почему? — только и мог выговорить дрожащими губами Дугар.

— В партии и государственном аппарате идет чистка. А ты препирался с комиссией, настаивал, что ты, дескать, не богач, возражал против конфискации. Вот тебя и исключили из партии.

— Как? Без меня?

— Да, вчера же вечером, на общем собрании.

Заведующий смотрел в сторону, на его лице изображалось страдание.

— Ничего не поделаешь! Но ты не унывай, Дугар.

Заведующий тоже считал, что с Дугаром обошлись несправедливо. Но решающее слово накануне вечером осталось за председателем комиссии, который подробно перечислил, сколько добра нашли у Дугара, — мешок муки, запас чая, а в старом сундуке во флигеле (Дугар о нем и понятия не имел) пачки бумажных денег. Так же непримиримо выступил и Сухбат. Первым делом он высказал сожаление, что его бывший друг оказался таким нестойким, ненадежным человеком. Потом, словно бы невзначай, припомнил, что Дугар много охотился, часто использовал казенную машину для личных целей, и еще многое другое. Начальник базы выступил в защиту Дугара, но следом за ним снова поднялся Сухбат и заявил, что у Дугара в худоне есть скот, который он не сдает в коммуну. Напрасно заведующий базой возражал, что скот принадлежит не Дугару, а его теще, — большинство, правда самое незначительное, проголосовало за исключение. А когда кто-то пытался поддержать заведующего, Сухбат выкрикнул с места, что заведующий, верно, и сам замешан в темных делишках.

Дугар вышел во двор, шатаясь, словно пьяный, остановился возле своей машины, ласково провел рукой по крылу. Расстаться с ней — все равно, что потерять старого друга. Слезы повисли на ресницах, но Дугар тут же их смахнул: незачем показывать людям, что у тебя горе. И когда пришли принимать машину, он сдал ее по всем правилам. Подписав акт, пошел со двора, жадно вдыхая напоследок родной запах бензина. Шоферы, встретившиеся ему у ворот, поздоровались и тут же отвернулись, чтобы не видеть его лица.

* * *

Когда Базар вернулся, новость о том, что случилось с Дугаром, ошеломила его. Вместе с Егором он тут же пришел к другу. Они сидели в тесной юрте, долго совещались и наконец пришли к выводу, что Дугар должен непременно обратиться в Центральный Комитет, а Егор пока сделает все возможное, чтобы Дугара вернули на прежнюю работу. Друзья так ободрили Дугара, что в ЦК он отправился исполненный лучших надежд. В здании ЦК было полно народу. Дугар нерешительно побродил по коридору и наконец открыл одну из дверей. Но здесь слушать