Дом без соседей - Геннадий Борисович Пациенко

Он кивнул на женщин, и те тоже посмотрели на них, в особенности на Алексея. Вероятно, удивились, что приехал старший Полухин один, без семьи, откуда им было знать, что на этом семья настояла — отдохнуть без нее.

Казалось, вечность минула, как в последний раз наведывался он в деревню, и радовался теперь возможности взглянуть на давнее и родное. Радовался и мрачнел, когда вспоминались письма сестры, и в них-то, в письмах, таились непонятно возникшие боль и досада за родительский дом и хозяйство.

Больше всего Полухина мучило то, что средний из троих братьев, Валерий, работая ветеринаром и разъезжая на купленном стариками ижевском мотоцикле, почему-то не написал о домашних делах ни одного письма.

Письма писала только сестра…

Немало переживал за нее Полухин, старшую в их семье, одинокую вековуху Нину, оставшуюся после родителей с немалым отцовским хозяйством: овцами, коровой, поросенком, курами, огородом… Хозяйство перешло от родителей к сестре и брату исправным, отлаженным, и так хотелось Полухину, чтобы таким же исправным оставалось оно и дальше.

Из писем Нины он знал: положиться на брата сестра не могла, наоборот, ей хотелось, чтобы он куда-то уехал, устроил бы свою судьбу и не транжирил бы нажитое стариками.

Провожая последний раз после аспирантских каникул сына на станцию, отец с озабоченностью заметил:

— Как она будет одна, не знаю…

— Кто?

— Нина наша… — сказал он уже у самой станции.

И Алексей понял, предчувствуя кончину, отец непрерывно думал о судьбе дочери. Не полагаясь особенно на Валерия, он, вероятно, предвидел ее житье непростым и нелегким, желая, чтобы и Алексей не забывал о старшей сестре, когда его, отца-старика, не станет.

Как мог помогал ей Алексей. Поддерживал Нину и младший брат Костя, моряк загранплавания, но письма сестры тем не менее были горестные, и Алексей не знал теперь, как и быть. «Что лучше и прекраснее, чем жить братьям вместе» — не раз вспоминалась эта мудрость, вычитанная когда-то в древней нашей литературе. Перед дорожными сборами и отъездом нет-нет да и отдавалась она в душе тревогой.

Алексей дал загодя телеграмму. С семьей в деревне гостил уже Костя. Он приехал неделей раньше.

Встретились братья утром в областном городе, куда Константин с Лизой заодно выбрались за продуктами.

Можно бы до города и не ехать, если бы останавливался поезд на здешней станции. С отчаянным перестуком московский проносился мимо нее. Назад же к станции предстояло добираться пригородным. С того момента, как утром приехал, он не знал ни минуты покоя.

Лето перевалило уже на вторую половину, какой-нибудь месяц, и кончится оно, отпылает вечерними зорями. Отпуск проводить Алексей Полухин любил в родных местах. Кто-то сказал ему, что, если попить воды родных мест, той самой воды, которую попробовал ты впервые в жизни, наберешься не только сил, но и излечишь любую болезнь. Сердце его в последнее время давало о себе знать. Именно сердце, а не что-то другое, отозвалось болью первым.

Сколько он помнил, в деревне неизменно дорожили каждой пашней, каждым покосом, испокон века не позволяли земле зарастать бурьяном. На ней, на земле, в охоту трудились — и земля эта с постоянной охотой родила. И было отрадно не только видеть и чувствовать этот извечный землепашеский труд, но и самому частенько находить по душе работу.

В день отъезда Полухин было заколебался, ехать ли без жены и сына, но слишком звала и манила родина встречей с близкими и родными, которых давно не видел. И, собирая в дорогу вещи, он твердил временами вслух: «Два чувства равно близки нам — в них обретает сердце пищу — любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам».

И как были понятны и дороги ему эти строки. Уже и нет давным-давно самого поэта, а мысль его будто жила до поры до времени где-то в космосе и сохраненной вернулась, передалась в нужный момент Полухину.

Без труда приобрел он билет на поезд: начиналась как раз Олимпиада, и большинство москвичей предпочитало остаться в столице. Ночью, в первом часу, он выехал, а утром был в областном городе, где начинал когда-то свою трудовую судьбу.

На городском вокзале Алексей и Костя крепко обнялись, расцеловались. Лиза же улыбчиво протянула ладошку:

— Заждались тебя, Алексей. Юраша, наш младший, говорит вчера: когда дядя Алеша будет? А сегодня опять спрашивает: «За дядей Алешей едете?» — «Да», — отвечаем. «А он с бородой?» Почему-то думает, раз из Москвы, то непременно с бородой.

От рассказов о детях стало смешливо, весело. Жаль, редко, с большими перерывами доводилось видеться братьям: Костя летом находился обычно в плавании, отпуск же зачастую получал зимой, когда у Алексея шли занятия в институте.

Этим летом Костя наконец выбрался с семьей. Алексей любил и ценил младшего брата за уцелевшую в нем с детства отзывчивость, за честность и обязательность, покладистость и трудолюбие. Такими, должно быть, росли и его малыши — Юраша и Дима.

День приезда и встречи в городе выдался, однако, не легким.

— Надо детям купить кое-что, — сказала Лиза. — Огурцов, капусты взять не помешало бы тоже…

— Прежде вещи Алексея сдадим в камеру хранения, — предложил Костя, беря часть поклажи. — А потом уж магазины.

Лиза согласилась. На случай дождя Алексей прихватил в дорогу длинный с металлическим стержнем зонт, который в камере хранения почему-то отказались взять, и с зонтом пришлось идти в город. Константин был в джинсах, заграничной спортивной майке и импортных сандалетах — душный город в такой одежде не страшен. Легко одетой выглядела и Лиза, в оранжевой, удачно оттенявшей смуглое лицо кофте, и джинсовой юбке.

Алексей же приехал в летнем, с легкой полоской, на заказ сшитом костюме, излишне заталенном и потому жавшем под мышками. Нелепым и ненужным показался ему и злополучный зонт.

Лизе не терпелось обойти изученные по прежним поездкам магазины. Встреча братьев тем самым подчинялась невольно ее запланированному намерению. С дороги куда проще и лучше было бы где-нибудь посидеть и в размеренной, неторопливой беседе рассказать каждому о себе. Алексей, однако, и не подумал осуждать Лизу: мать есть мать, и мало ли что требуется для семьи.

И потащился Алексей Полухин с братом и его женой по жаркому с утра городу, держа в руке складной импортный зонт и свежую газету, строчки которой отпечатывались на его вспотевшей ладони.

Он знал, что дома в деревне началась полоса какой-то непонятной ему новой жизни. Возникла она после смерти родителей. Корову брат с сестрой уже не держали. Валерий, как выяснилось, отвел и сдал ее на мясокомбинат в районе, ссылаясь на то, что животное состарилось. Деньги