Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт

Правда, ему, по справедливости говоря, тоже пришлось нелегко. Вскоре он умер. Папа плакал… Я был ещё маленький, но помню. Тогда в глазах всех родственников дедушка предстал этаким мучеником чести. Дескать, собственного внука — своей плоти и крови — не пожалел, чтобы защитить доброе имя семьи. Вот в том-то и дело. Мы: Оппнеры, Гольдшмидты, Эффингеры — любим не детей, а свой род, своё дело. И где он теперь — банк, репутация которого была деду дороже всего? Возможно, за это мы сейчас и расплачиваемся. Мы слишком высоко ставили то, что теперь теряем.

— А всякие хартерты, по-твоему, ставили это ниже? И в их семьях царила сплошная христианская любовь? Прости, конечно, но ты говоришь чушь!

— Ну да… Это я спьяну, наверное. И вообще извини, что я всё это на тебя вывалил…

— Я тебе честно скажу, Харри. Прихожу я сегодня в ваш магазин, вижу зелёные физиономии твоих коллег и думаю: «Ну и засранец — этот Мандель! Ему и ему подобным мы обязаны таким количеством антисемитов». Но потом я себя одёрнул. Таким количеством антисемитов мы обязаны только самим антисемитам. Есть вещи, которые ничем нельзя оправдывать. Особенно в двадцатом веке. Да ещё и в стране, которая всегда кичилась своей «цивилизованностью». Их, эти вещи, не только извинять — даже объяснять, анализировать и то не следует. Что толку от копания в дерьме?

— Мандель, я думаю, не сегодня завтра всё продаст и только его и видели. Тогда меня сразу же уволят.

— А сам ты не думаешь о том, чтобы уехать?

— С пустыми карманами? Здесь мне хоть пособие по безработице платить будут. А где-то ещё… кому я нужен?

Четыре часа утра. Вернер и Харальд лежат рядом на ковре.

— Харри?

— А?

— Ты прости меня, что я пропал так надолго. Откровенно говоря, я боялся. Всё это казалось и кажется таким абсурдом… Я просто не знал, что сказать, чтобы тебе не стало ещё хуже. Но это не оправдание, я понимаю. Теперь я буду рядом.

— Спасибо, Вернер. Я мог бы ответить, что со мной всё в порядке и поддержка мне не нужна, но ты мой друг, а друзей не обманывают.

Эрни сидит в кафе на Курфюрстендамм и смотрит в окно. На дамочек, делающих покупки, на фланёров, таксистов и туристов, на служащих обоих полов, целеустремлённо чешущих к метро «Уландштрассе» (опоздать на поезд и ждать целых две минуты — что может быть обиднее?)…

— Фройляйн Шёлер? — произносит подошедший официант.

— Да?

— Герр Вайгель только что звонил и продиктовал для вас сообщение.

Всё ясно. Фриц не придёт. Эрни берёт с подноса листок, разворачивает его и убеждается в верности своей догадки.

Дорогая Эрни! Я на выезде, далеко от центра. Застрял надолго. Ужасно жаль! Не жди меня. И прости, что так получилось. Если сможешь, позвони мне завтра на службу. Фриц

— Милостивая фройляйн чего-нибудь желает? — спрашивает официант, дождавшись, когда она оторвёт взгляд от записки.

Идти домой вроде бы рано…

— Да, пожалуй, я всё-таки останусь на какое-то время. Подойдите, пожалуйста, чуть позже: я ещё не решила, что закажу.

— Как будет угодно.

Пролистав меню, Эрни обводит зал взглядом в поисках официанта и вдруг замечает за одним из дальних столиков светлеющее пятно знакомого лица. Джеймс Эффингер.

Семь лет назад любопытство привело её в знаменитый ресторан «Рэзи» на Блуменштрассе. Тогда, вскоре после того как она перебралась в Берлин, подобные достопримечательности были ей очень любопытны, однако внушали сильную робость, если не сказать боязнь. Эрни чувствовала, что ещё не срослась с этим огромным городом. Она здесь инородна, и это заметно: по тому, как она входит в кафе или в магазин, как сидит за столиком, как задаёт вопросы… Можно постричься, как все, и одеться, как с обложки свежего выпуска журнала мод, но это не поможет. Скорее навредит. Подчеркнёт желание слиться со средой. А Эрни, вообще-то, не хотела ни с чем сливаться. Не быть берлинкой не значит быть дурой — она надеялась, что все приличные люди это понимают… И тем не менее, ко-гда ты ещё очень молода, тебя часто заботят разные глупости.

В «Рэзи» всё вращалось и всё сверкало. Зеркальные шары над столиками, брызги фонтанов, светящиеся виноградные лозы, стеклянный потолок, расписанный цветами и птицами… Всполохи света хаотично множились, оркестр ревел. А Эрни чувствовала себя деревенской лошадью, внезапно очутившейся на главной улице большого современ-ного города. Впрочем, шум и дикое разноцветное мельтешение, от которого с непривычки кружилась голова, — это бы ещё ничего. Что действительно смущало Эрни, так это соотношение мужчин и женщин — 1:5, причём многие из последних казались как минимум полупрофессионалками. Чтобы господа, желающие угостить приятную даму игристым вином, и дамы, желающие быть угощёнными, легче находили друг друга, каждый столик был оборудован телефоном и приёмником пневмопочты.

Эрни испугалась, когда изогнутый металлический рог выплюнул капсулу с сообщением, адресованным ей.

Милостивая фройляйн! Не сочтите за дерзость: по моему скромному мнению, Вам здесь не место. Не хотите ли продолжить вечер в более уютной обстановке? Джеймс Эффингер, столик № 23

Эрни отыскала взглядом двадцать третий столик и приняла предложение. С той минуты Берлин перестал быть ей чуждым. Это не значило, что она сроднилась с ним во всех его проявлениях. Просто робость человека, не освоившегося в новом окружении, больше не сковывала её. Странно, что от этого ощущения инородности Эрни в конечном счёте избавила не Ютта, её усердный чичероне, не Ха-Йо, познакомивший её с Вернером, и даже не сам Вернер, в чьём присутствии она вовсе не замечала никакого Берлина.

Впоследствии Эрни узнала, что Джеймс Эффингер — своего рода живая легенда. Его победоносное шествие по комнаткам простеньких девочек и будуарам светских львиц началось, когда он был ещё почти ребёнком. Эрни не усомнилась в этом (отметив про себя, что находится, вероятно, где-то в середине означенного диапазона или даже ближе к началу), но ей стало неприятно, когда кто-то в её присутствии назвал Джеймса дамским угодником. Да, у него много женщин. Очень много. И наверняка имеется набор приёмчиков, помогающих ему добиваться их благосклонности. Тогда, в «Рэзи», после того как Эрни назвала ему своё имя, он взял её руку и, прежде чем поцеловать, почти незаметным движением перевернул ладонью вверх. Вряд ли он никогда не делал того же с другими руками. И всё-таки «дамский угодник» в представлении Эрни — это напомаженный хлыщ, который более или менее успешно подражает киноактёрам, задаёт банальные вопросы и сыплет нарочитыми комплиментами, хотя