Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт

собирались закрываться, когда в магазин ввалились… Сколько их было? Двое? Запишем… Двое в униформе… СС? СА? СА… Пьяные? Так… Они понесли всякую ахинею вроде того, что вы в своей лавочке распространяете еврейскую и коммунистическую пропаганду. Стали рвать газеты и журналы, швырять на пол книги. Верно? Вы попытались призвать их к порядку, между вами завязалась борьба, и вдруг один из двоих ударил вас ножом. Увидев кровь, они запанико-вали и смылись. Вы дотянулись до телефона, позвонили нам, потом попытались самостоятельно дойти до этой комнаты, но не смогли, упали. Лежали на полу до нашего приезда. В магазин ещё кто-нибудь входил? Нет? Что ж, спасибо, герр Раух. Врач уже едет. Ваш друг останется с вами и проводит вас в больницу. Родные смогут навестить вас там, но если вы хотите вызвать кого-то прямо сейчас… Нет? Вы правы, пожалуй, не стоит их понапрасну пугать. Ох, ну и времена пошли! Даже споры о литературе заканчиваются поножовщиной. Мы с вами ещё увидимся, герр Раух, когда вам станет лучше. Честь имею!

Криминаль-комиссар Карл Донат вскоре ушёл, звякнув дверным колокольчиком. До сих пор у Фрица в голове вертелось только одно: «Господи! Спасибо Тебе, что здесь не было Эрни! Ведь она могла оказаться тут, когда… И тогда бы… Но нет, она жива, с ней всё в порядке. Слава богу…»

Теперь он остался с Вернером наедине. Придвинул стул поближе к дивану. Сел. Надо что-то говорить, чтобы отвлекать, успокаивать умирающего.

— Всё будет хорошо, герр Раух… То есть Вернер. Ведь мы с тобой «кровные братья», да?

Фриц мягко усмехается, и даже раненый слегка приподнимает уголок рта.

— Ты не беспокойся. Врач будет тут с минуты на минуту. Тебя отвезут в Шарите, я сразу же скажу Эрни, и она приедет, как только будет можно.

Вернер неожиданно открывает глаза, и Фриц внутренне вздрагивает: взгляд, обращённый на него искоса, из-под приподнятых бровей, показался ему похожим на её взгляд. Когда всё закончится, он должен будет ей сообщить.

Фриц берёт руку Вернера. Эта рука прикасалась к телу Эрни. На этом самом диване они… О Господи!

— Всё будет хорошо, ты поправишься — у меня на такие вещи глаз намётан. Уж поверь моему опыту.

Кажется, и правда верит. Значит, надо держаться и продолжать врать.

— Не знаю, поймаем ли мы тех двоих. Сделаем всё, что возможно, — глядишь, и удастся. Но скоро всю их бандитскую шайку прикроют. Уверяю тебя: в правительстве и в полицай-президиуме ещё остались здравомыслящие люди. Да и все мы… Не настолько же мы тупые, чтобы допустить новую войну! Всё образуется. Сейчас обстановка накаляется, но после кризиса всё встанет на свои места.

Пожалуй, это уже чересчур: ври да не завирайся. Хотя… Ничто не вечно. Наверное, когда-нибудь и правда «всё будет хорошо», только вот когда? Один ли Вернер этого не увидит? Рука холодная. Потому что он умирает? Или она у него всегда такая? У Эрни часто бывают очень холодные руки.

Отец наш, сущий на небесах…

— Держись, Вернер. Потерпи ещё немного. Всё будет в порядке.

А может, и правда обойдётся? Пульс слабый, но есть. Удар, ещё удар. Ничто не выглядит надежнее и стабильнее, чем жизнь в её элементарных проявлениях. Сколько сокращений уже сделало сердце этого человека? Миллиард? Сколько раз он вдыхал и выдыхал? После каждого вдоха следовал новый, и вдруг какой-то из сотен миллионов станет последним? Нет, такого просто не может быть. Жилка на запястье билась, билась, а теперь перестанет? Именно сейчас, когда он, Фриц, держит эту руку? Немыслимо.

Да святится имя Твоё, да приидет… Господи, прошу Тебя, пусть он выживет! Прости ему его грехи, и мне, и Эрни… Как я ей скажу?

— Всё будет хорошо, врач обязательно поможет…

Господи, пожалуйста, пусть мне не придётся ей сообщать! Прости, что даже в такой момент я думаю о себе. Прости, если в глубине души я хотел этого. Нет, я этого не хочу! Сделай так, чтобы он выжил!

— Вернер… Ты правда не держишь на меня зла… из-за Эрни?

Рука Фрица почувствовала пожатие — совсем лёгкое, но всё-таки различимое.

— Я рад этому. Очень рад. Ты поправишься. Посмотри на меня! Обязательно поправишься! Врач едет. Всё будет хорошо!

Господи! Как сказать Эрни?! Как сказать Эрни…

Врач действительно приехал. За несколько минут до этого Фриц закрыл Вернеру глаза и ласко-вым движением большого пальца начертил крестик у него на лбу.

После похорон Эрни провела с Фрицем весь день и часть вечера. Потом проводила его в президиум, где он должен был дежурить до утра. Потом зашла в Мариенкирхе, посидела там какое-то время, вышла, пересекла Шпрее по мосту Кайзера Вильгельма, повернула направо. Люстгартен, Собор, Старый музей, Новый музей, недавно открытое здание Пергамона, ну и наконец Музей кайзера Фридриха. Перед ним, на самом «носу» Музейного острова, между двух лёгких крыльев моста Монбижу, Эрни остановилась. Изящное закругление многоколонной громады довольно чётко отражалось в воде. Было удивительно тихо для глубокой осени. Освещённые овальные окна барочного купола колыхались на поверхности, как три луны.

Когда Эрни была ребёнком, мосты и высокие балконы странно дразнили её. Мысль о падении была одновременно и пугающей, и притягательной. То есть пугала именно своей притягательностью. Совсем маленькой, выходя за двери квартиры, Эрни замирала у чугунных перил и смотрела сквозь них на чёрно-белое шахматное поле внизу. Она боялась не упасть в пролёт (при её тогдашнем росте это было бы невозможно), а перелезть и прыгнуть. Просто так — себе самой назло. Несколько раз, если мама оставляла её на кухне одну, она подносила к животу нож и слегка замахивалась, но в нужный момент рука неизменно останавливалась. Со временем эти эксперименты перестали быть интересными и забылись.

Тот факт, что сегодня Эрни о них вспомнила, ничем не объяснялся и ничего за собой не влёк. У неё были люди, ради которых следовало жить, но даже не будь их, она бы не спрыгнула. Тем более не утонула бы. Утопиться, сбросившись отсюда, не так уж легко, если ты хорошо плаваешь. Эрни где-то прочла, что для того, чтобы совершить самоубийство, мало нежелания жить. Нужно еще очень сильное желание умереть.

Вернеру нравилось стоять на этом мосту. Джеймсу наверняка тоже, хоть Эрни никогда не целовалась с ним здесь. Она любила их обоих. Вероятно, сильнее, чем осознавала. Вполне осознать любовь к Фрицу было ещё не поздно. И это стоило сделать не только потому, что теперь он остался у неё один.

На следующий день Эрни последний раз пришла