Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт

христианином и евреем. Следующее «чудо» касалось § 218: женщина, забеременевшая в одиннадцатый раз, приходит к доктору и говорит, что не прокормит ещё одного ребёнка, а врач отвечает: «Я помогу вам. Закон мне это позволяет». Наконец зазвучал пятый куплет:

Увидеть было мне дано

Страну, где знамя лишь одно —

Флаг чёрно-красно-золотой.

Нигде не встретишь тот, другой.

В помине нету паука…

Забыл названье… Сва-сти-ка!

Эрни вздрогнула. Ей показалось, что Харри может заплакать, и поэтому она заплакала первая. Тёплая рука прикоснулась к её спине, как будто бы распустив какой-то узел между лопаток. Слёзы потекли свободнее, но умиротворения они не приносили. А пластинка крутилась дальше:

Ещё увидел я страну,

Где ненавидят все войну.

Оружье городов и сёл

В плавильный брошено котёл.

На бывших крейсерах народ

Во все концы Земли плывёт.

Корабль с командой разноцветной

Весёлый груз везёт по свету.

О скалы он не разобьётся.

Корабль Мира он зовётся.

Глава VII. Германия, год нулевой

Эрни Вайгель стоит на пешеходном островке посреди Штреземанн-штрассе и смотрит на «Фатерланд», вернее, на его обгорелый остов. От купола осталась сеть ржавых параллелей и меридианов в окружении покалеченных скульптур. Гордые буквы до сих пор держатся. Ещё никогда патриотическое название не шло этому дворцу развлечений так, как теперь, в его нынешнем состоянии.

По Эберт-штрассе, которая наконец-то перестала называться Герман-Геринг-штрассе, проходит граница между советским и британским сектора-ми. Эрни идёт мимо вырубленного Тиргартена, где теперь выращивают картошку. Бранденбургские ворота, руины Рейхстага, кое-как восстановленный мост Кронпринца. На том берегу большим кровавым сгустком выделяется краснокирпичный городок Шарите.

При входе в больничный коридор Эрни придерживает дверь для сестры, выкатывающей одноногого молодого человека в инвалидном кресле. «Как же тебя угораздило? Через три года после конца войны!» — думает Эрни. Да мало ли как. Может быть, завалы разбирал. Теперь, наверное, переживает, что девушка его бросит. Или уже бросила. Вялые руки молодого человека натягивают край рубашки на уже почти зажившую культю. Это нежное замедленное движение делает его похожим на маленькую девочку, застенчиво теребящую подол. Вокруг глаз тёмные круги. По-военному коротко стриженная и гладко причёсанная голова склонена набок. Видимо, парень глотает какие-то таблетки, затуманивающие сознание. Светлые волосы, карие глаза с фиолетовым отливом… Как там Харри Оппнер в своей Колумбии?

Время посещения уже началось. Большая палата наполнена приглушёнными голосами. Лицо Ха-Йо за последние годы немного оплыло, став похожим на морду грустного кота с заметно поредевшей шерстью и мудрыми синими глазами. Под правым с внешней стороны проступила изломанная жилка.

В прошлый раз Эрни пообещала Ха-Йо, что «в случае чего» они с матерью возьмут его Герди к себе. Он, конечно, не решился бы попросить, понимая, насколько это непросто: семья из трёх человек, где у одного карточка служащего, а у двух других, пенсионерки и ребёнка, — так называемые «кладбищенские». Эрни предложила сама. Дескать, ничего: если войну пережили, то уж и это как-нибудь. Она понадеялась, что теперь Ха-Йо будет меньше беспокоиться за дочь и скорее поправится. Больше они об этом «в случае чего» не говорят. Нет никакой необходимости объяснять ему, что он должен очень постараться выздороветь.

Сейчас он широко улыбается, и его редкозубая улыбка по-прежнему неотразима. Эрни принесла ему несколько умеренно лёгких книг и «Братец, не сердись». Кубик и фишки четырёх цветов нашла у матери, а поле сделала сама: начертила кружочки на куске картона, свободное пространство разрисовала домиками и человечками.

Эрни выходит из Шарите, но её ещё долго не покидает ощущение, что она находится в больнице. Строго говоря, оно не покидает её почти никогда. Вот уже три года всё вокруг кажется огромным лазаретом, где в одной палате агония, в другой обнадёживающий покой, в третьей покой безнадёжный. Выздоравливающее соседствует с обречённым и с только что родившимся. Иногда во всём этом видится торжественная просветлённая скорбь — продукт очищающего страдания и сострадания. Но это довольно редко. Гораздо чаще нищета и разруха вызывают отвращение и тупое отчаяние, приводящее к бессилию.

В том, что осталась от Малого Тиргартена, уцелела никогда не нравившаяся Эрни скульптура из ракушечника: пухленький ангелоподобный мальчик обнимает пухленькую ангелоподобную девочку, а та кокетливо жмётся. Кто из них кто, понятно только по тому, чья поза выражает мужественную настойчивость, а чья — женственную скромность. Даже сзади дети стыдливо прикрыты двумя зайчиками. «Какая пошлятина! — подумала Эрни лет двадцать назад, когда увидела эту скульптуру впервые. — Или тресни его, или обними в ответ. Так нет же. Ей как будто бы кто-то уже сказал: „Не показывай, что тоже этого хочешь, а то он не женится“. Изобразить маленького ребёнка такой вульгарной ломакой — вот уж действительно развращение младенчества. Если не сказать святотатство». Эрни по-прежнему не разделяет обывательских вкусов начала века, и всё-таки ей немного жаль, что у девочки отбиты ступни. Хотя многим девочкам из плоти и крови досталось ещё сильнее. И мальчикам тоже.

Ворона, сидя на низкой ветке, изогнулась кольцом и методично чистит перья хвоста, пропуская каждое через клюв. Одно за другим, одно за другим и сначала — по второму кругу. «Правильно. — Эрни слегка улыбается. — Жратвы у тебя, наверное, тоже маловато, а следить за собой всё-таки надо». Если бы отлить эту ворону в бронзе, могла бы получиться изящная вещица. Какой-нибудь держатель для карандашей. Изящные вещицы… Будет ли Эрни когда-нибудь снова покупать их или до конца жизни только продавать то, что ещё не обменяно на продукты?

Ворона издаёт хриплый властный крик. Невидимый самец отвечает ей нежным слитным щёлканьем. Как будто кто-то перекатывает в руке разноцветные стеклянные шарики. У животных весна.

— Эрни?

Она оборачивается на знакомый голос. Внутренности на секунду немеют — одновременно и радостно, и тоскливо. Узнать Вилли Кернера нетрудно, но нет нужды говорить, что он уже не похож на лоснящееся животное.

— Хорошо выглядишь, — врёт Вилли.

Эрни улыбается. Он тоже. С минуту они идут рядом, оттягивая начало расспросов. Потом Вилли осторожно приступает:

— Ну как ты? Живёшь по-прежнему здесь, в Берлине?

— Нет, с матерью в Пархиме.

Короткая пауза. Эрни немного неловко, что она сто лет не наведывалась к Кернерам. Когда они с Мальвиной в последний раз виделись, ни от Вилли, ни от Мартина не было вестей. Потом Эрни не раз собиралась зайти, но так и не решилась. Она даже до сих пор не знает, уцелел ли их дом. Под разны-ми