Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт

в книжный магазин Вернера. За расчётом. Сквозь дверное стекло, которое уже заменили, она увидела бежевый твидовый пиджак с полупояском на спине. Небрежно ссутуленные плечи. Руки в карманах брюк. Услышав колокольчик, брат Вернера поднял голову и быстро развернулся одним корпусом.

— Фройляйн Шёлер!

Какая-то лампочка, загоревшаяся внутри Эрни секунду назад, лопнула, вызвав противную вибрацию. К лацкану бежевого твидового пиджака был приколот партийный значок: чёрная свастика в белом кружке на красном поле.

— Вы пунктуальны, фройляйн Шёлер, благодарю вас.

Ей пришлось сделать над собой некоторое усилие, чтобы оторвать взгляд от значка и посмотреть в лицо. Её затошнило. Тот же высокий лоб. Губы шевелятся так же. И так же поджимаются на концах фраз. Как много сходства… и как много несходства. Этот герр Раух на пару лет младше Вернера, а кажется, что старше. Бывают такие физиономии, которые старообразны чуть ли не с детства. Хотя ребёнком он, наверное, всех умилял: светлые волосы, большие голубые глаза… Что-то паучье ощущается в этом сухом лице. В не по годам резких скобках, прочерченных от носа к углам рта, в узких скулах, во взгляде.

— Я просмотрел книги учёта и не могу не признать, что вы прекрасно справлялись со своими обязанностями. Отчасти даже с обязанностями моего брата. Наша семья признательна вам за это, и, поверьте, мы бы оставили место за вами, если бы сочли разумным и целесообразным сохранить магазин. Но он никогда не приносил хорошей прибыли (не по вашей вине, разумеется), да и вообще всё это… — элегантная рука герра Рауха нарисовала в воздухе полукруг, — не соответствует духу времени.

Эрни молчит.

— Вот, прошу вас. Здесь ваша страховая карточка, налоговая карточка, наилучшие рекомендации, ну и, конечно же, ваше жалованье. За весь месяц с небольшой премией. Обращаться в службу занятости вы можете начиная со следующего месяца, ну а пока я бы посоветовал вам заняться просмотром объявлений и рассылкой писем.

— Благодарю вас.

— Подпишите ведомость, пожалуйста. Спасибо. Да, здесь наверняка остались ваши личные вещи. Прошу вас, собирайтесь без спешки. Вон та коробка вам подойдёт? Можете взять её. И ещё, фройляйн Шёлер… личные вещи моего брата… В его квартире наведёт порядок наша матушка, ну а здесь… Не могли бы вы взять это на себя? Всякие мелочи: авторучки, записные книжки, расчёски… Для вас они, возможно, представляют некую… не поймите меня превратно… сентиментальную ценность, ну а я всё равно не привык пользоваться чужими вещами. — Проследив за взглядом Эрни, герр Раух слегка смутился. — Ах, пиджак? Ну, видите ли… мать настояла, чтобы я его надел. Говорит, сейчас, когда у стольких людей нет денег даже на самое необходимое, грешно выбрасывать такую добротную недешёвую одежду. Почти не ношенную.

— Думаю, вы не захотели бы носить этот пиджак, если бы знали, у кого он куплен.

— У Харальда Оппнера в магазине Манделя? Нетрудно догадаться. Вы всё слишком упрощаете, фройляйн Шёлер. Я не испытываю ни малейшей личной неприязни к другу детства моего брата. Мне даже искренне жаль Оппнеров, хоть я и не считаю, что они оказывали на Вернера благотворное влияние. Более того, не проведи он в отроческие годы столько часов в том декадентском доме, он, возможно, вырос бы немного другим человеком и теперь был бы жив. Впрочем, оставим сослагательное наклонение, от него мало толку. Каковы бы ни были наши личные чувства, у нас есть долг перед страной, фройляйн Шёлер. Немецкий народ нуждается в радикальных переменах, а лес рубят — щепки летят.

Эрни ничего не ответила.

Через час она вышла из магазина с коробкой в руках. Вывернула на Фридрихштрассе, остановилась у светофора. Какой-то молодой мужчина, стоящий на противоположной стороне, посмотрел на неё и приподнял шляпу. Харри. Она дождалась, когда он перейдёт дорогу.

— Фройляйн Шёлер.

— Герр Оппнер.

На похоронах Эрни как будто бы не видела его, но теперь отчётливо вспомнила. Он стоял у могилы, а высокий господин — весь в чёрном, сам серый, со строгим резным лицом, специально созданным для траура, — крепко держал его под руку.

— Идёте из магазина?

— Да. А вы как раз туда?

Харри кивнул.

— Думал, что вас застану.

— Там сейчас его братец, а он…

— Я знаю. Хорошо, что ему хватило такта хотя бы на похороны прийти без значка. Магазин, я слышал, закрывается? Жаль… Вы уже всё забрали?

— Нет, осталась ещё такая же коробка. С вещами Вернера, не представляющими ценности для герра брата. И с кое-какими книгами. Он расщедрился, потому что собирается чуть ли не завтра продать весь ассортимент скопом. Пятью-десятью томами больше или меньше — это для него роли не играет. К тому же подозреваю, что те книги, которые я отобрала, он бы просто уничтожил.

— А знаете? Чтобы вам не бегать туда-сюда, давайте вернёмся вместе, заберём вторую коробку и я провожу вас до дома.

— Почему бы нет… Может, герр Раух даже бу-дет настолько великодушен, что и вам предложит взять несколько книг на память о друге. Если нет, то я с вами поделюсь. Только… вам, наверное, будет неприятно видеть этого человека.

— Неприятности такого рода уже стали для меня почти привычными. А если кому-то и должно быть стыдно войти в магазин Вернера, то точно не мне.

— Вы совершенно правы. Идёмте.

Они прошли несколько метров.

— Вам нехорошо, фройляйн Шёлер? Может, я лучше сразу провожу вас домой?

— Нет-нет, ничего страшного. И, по-моему, мы могли бы перейти на «ты».

— Отлично. Давай я понесу коробку, а ты бери меня под руку.

Вилли принёс с кухни киршвассер и три рюмки. Выпили за Вернера. Вскоре молодой отец ушёл к ребёнку в берлинскую комнату. Харри остался. Его присутствие не тяготило Эрни. Скорее наоборот. От него как будто бы пахло Вернером, и это в какой-то степени утешало.

Она поставила пластинку, не стесняясь того, что почти наверняка заплачет. Звучали песни о любви, песни, под которые Вернер танцевал с ней, весёлые песни, которые, когда человеку тяжело, могут царапать больнее, чем печальные. Слёзы, как ни странно, всё не шли. Последняя вещь на пластинке была, казалось бы, совсем не сентиментальной. Называлась «Мюнхгаузен». Скупая мелодия звучала то как колыбельная, то как революционный, то как траурный марш. Некий враль рассказывал сказки о якобы виденных им чудесах, которые, начавшись невинно, постепенно приобретали всё более остросоциальный характер. Сначала огромное дерево с золотыми листьями и кофейной корой, потом кинофильм, снятый в Германии и имеющий успех, но не повествующий о военных подвигах, потом суд, который не кренится влево, не кланяется направо и не делает различий между богатым и бедным,