Дождись меня в Неаполе - Кьяра Джили

38

Мила приглашает меня сесть к ней в машину. Мы будто два секретных агента, которые встречаются инкогнито.

По телефону она ничего не захотела говорить, сказала, что это слишком важно. И пока я ее ждала, не могла не думать обо всем случившемся и о том, что, вероятно, всплыли еще какие-то папины проблемы.

— Я так и знала, все шло слишком хорошо, чтобы быть правдой! — повторяла я Франческо, пока Мила ехала к нам.

Я сажусь на пассажирское сиденье, и она выключает радио.

— Мила, все в порядке? Я уже беспокоюсь!

К счастью, она сразу переходит к делу:

— Помнишь, я тебе рассказала, что тот пейзаж, подарок на семидесятилетие моего папы, повесят в его кабинете?

Киваю, не понимая, к чему она ведет.

— Неделю назад случилась протечка, стена вздулась, и картина промокла. Наша горничная, к счастью, сразу это заметила, но, когда она побежала ее снимать и отделила от стены, выпало вот что.

Она протягивает мне письмо. На конверте мое имя, побледневшее, но читаемое. «Лидии». Это почерк папы.

— Почему письмо было за рамкой подарка твоему отцу? — спрашиваю я, и сердце уже колотится как сумасшедшее.

— Прочти.

— Зачем вы его открыли? — У меня кружится голова. Не знаю, что сказать, и прежде всего не могу понять, что письмо папы делало в картине, которая предназначалась одному из его клиентов.

— Горничная в суматохе отложила его. И передала маме только сегодня, и она открыла его по ошибке. А потом… мы не могли не вручить его тебе сразу же.

Читать — вот и все, что мне остается.

Лидью’,

Вот уже несколько месяцев ты кажешься не такой. Как будто тебя нет, ты все время грустишь, хотя и стараешься всеми силами этого не показывать.

Но я твой отец, и кое-какие моменты не может скрыть даже расстояние. Не знаю почему, но у меня такое чувство, что ты живешь не той жизнью, которую хотела.

Я решил написать тебе, потому что не смогу сказать все это лично, но главным образом потому, что чувствую свою ответственность. Я всегда говорил тебе: важно «вкладывать кровь» в то, что делаешь, иначе ничего не получится. Не помню, сколько раз я повторял, что счастье — это обман и надо думать о серьезных вещах. Ты кивала и никогда не возражала. Единственный раз ты «не послушалась» — когда настояла на поездке в Триест, и теперь, подумав, я понимаю: хорошо, что ты уехала. «Она спаслась», — думал я все прошедшие годы. Но сейчас мне кажется, что этого было недостаточно. Мои слова слишком быстро и прочно засели у тебя в голове, и я, кажется, обрек тебя на жизнь, где понятие «удовольствие» под вечным запретом.

То, что я говорил тебе, я всегда сам слышал от своей матери, — сейчас, когда мне почти семьдесят лет, я отдаю себе в том отчет. «Фели’, стой крепко на земле и не делай глупостей» — вот что она твердила до тех пор, пока я не ушел из дома и не женился на твоей матери. «Паола — хорошая девочка, без тараканов в голове», — сказала она, когда я их познакомил.

Бабушка Лидия была права: в конце концов, если смотреть вниз и не отрывать ноги от земли, ты не упадешь и не поскользнешься. Но она не знала одного: тогда невозможно и взлететь.

Несмотря на то, что я тебе говорил, я всегда по-своему пытался бунтовать против такой пресной судьбы. Вот почему я начал рисовать — чтобы наполнить холсты теми красками, которых не хватало в моей жизни.

Я создал для себя параллельный мир, Лидия, и благодаря ему столько лет просыпался, полный энергии.

Твоя мать ругает меня, обвиняет в том, что я «показываю все лучше, чем есть» и обманываю людей. Особенно ее.

Но я не притворяюсь, Лидия. Я правда вижу мир в ярких красках, несмотря на тьму, которая множество раз пронизывала мою жизнь, несмотря на свои ошибки.

Я написал эту картину, используя все возможные оттенки. Для одного только неба я создал больше тридцати. Она для тебя. Я бы хотел, чтобы ты забрала ее в Триест и она напоминала тебе: хотя базовых цветов не так много, они могут открыть безграничный мир, если их использовать правильно.

Не ограничивай себя лишь теми, что используют остальные. Создавай те, что будут приносить тебе радость. Потому что, Лидия, я должен забрать свои слова обратно и показать тебе, что все-таки счастье существует. Я понял это слишком поздно, но у тебя еще есть время. Ищи его и, даже если оно тебе дорого обойдется, прошу, знай, что отказаться от него гораздо хуже. К тому же оно обычно приходит за миг до того, как ты решишь все бросить и посчитаешь, что не стоит больше пытаться.

Думаешь, я доволен этим небом? Нет, и не знаю, буду ли вообще доволен. Но наступает момент, когда надо отпускать — иначе ты застреваешь, испуганный, пойманный в ловушку сетей воображаемого (мнимого) совершенства. Но, к счастью, ты уже едешь в Неаполь, и, когда позже я тебе покажу картину, уверен, ты посоветуешь мне, как будет лучше. И я передам тебе это письмо — сейчас оно может показаться тебе сумбурным, но, надеюсь, со временем станет более понятным.

А пока и картина, и я ждем тебя здесь, в «Кафе Неаполь». Сегодня и всегда,

Твой папа

Слезы текут по лицу, смывая весь макияж.

— Лидия, картина предназначалась тебе, в тот день мы ошиблись, и даже моя мама этого не заметила. Она была уверена, что перед нами тот самый морской пейзаж, который она заказывала. Она всегда оставляла твоему папе полную свободу действий. Разумеется, она готова ее вернуть, и…

Я крепко сжимаю ее руку и шепчу:

— Можете оставить ее, сама судьба так распорядилась, чтобы она была у вас.

Просто не верится: я стала наследницей по ошибке. Картина принадлежала мне как подарок, но узнала я о том только сейчас. Я могла делать с ней все, что захочу, без каких-либо последствий.

Все это время папа был рядом. Он оставил мне свое завещание, свои последние желания, которые я — даже еще не прочитав их — уже сделала своими. Уже второй раз я стала наследницей на самом деле.

С тех пор как он покинул меня, я не могла остановиться: я дерзала, влюблялась без оглядки, рискнула всем, бросила вызов Винченцо,