Япония и японцы. Жизнь, нравы, обычаи - Эрнест фон Гессе-Вартег

Мой проводник сказал мне, что обыкновенный канат слишком слаб, для того чтобы поднимать огромные балки на крышу этого большого здания, и благодаря тому, что канат обрывался, было несколько несчастных случаев. Тогда один священник предсказал, что только канат, сплетенный из женских волос, будет настолько крепок, что с его помощью можно будет продолжать работу. И вот тысячи женщин пожертвовали для этой цели своими волосами, и притом в количестве, гораздо большем, чем нужно было. Разве у нас, в Германии, найдутся женщины, которые решились бы на подобную жертву? Разве не правы все путешественники, поющие хвалебные гимны японкам?

В храмах Киото больше, чем где-либо, можно изучать внутреннюю жизнь японцев, направление их ума, их суеверия и т. п.; кроме того, здесь такая масса достопримечательностей, что один перечень их мог бы составить целую книгу.

Будда

Подобно тому как храмы днем, так множество чайных домов Гиона ночью дают возможность познакомиться с нравами японцев.

Гион – это специальный квартал города. Чайные дома по наружному виду значительно уступают богатой Иошиваре в Токио или Йокогаме: это невзрачные низенькие домики, над входными дверьми которых по вечерам горят белые бумажные фонари с обманчивыми надписями.

Но зато внутри идет веселье. Но можно и на улице видеть это веселье, особенно летом, когда Камагава высыхает и население Киото располагается в его большом каменистом русле, или же во время бесчисленных празднеств, когда все население, одетое в пестрые праздничные костюмы, высыпает на улицу. Тогда только убеждаешься, что Киото еще живет и что население его так же беззаботно и неизменно, каким было во времена сёгунов.

Даймондзи (японский «праздник смерти»)

Япония – страна праздников, и ни одна другая страна не сравнится с ней в этом отношении.

Здесь каждую неделю бывает какой-нибудь праздник, и все – не такие, как у нас: например, Новый год, табельные дни и т. п. Здесь бывают праздники цветов, детский праздник, праздник жатвы, праздник рек и лесов, но больше всего религиозных праздников.

В них принимает участие все население от мала до велика; все дома, улицы, сады, площади и храмы в праздничном убранстве, точно так же и народ, высыпающий целыми семьями наружу.

Если иностранцу случится приехать в Японию в такой день, то ему покажется, что он попал на какую-нибудь другую планету, – так чужды ему и вместе с тем так оригинальны живые и пестрые картины, которые он видит здесь на каждом шагу, картины, не изменившиеся в течение всех столетий, потому что внешняя сторона европейской культуры усвоена лишь небольшим кругом населения, а на внутренней жизни народа она или совсем не отразилась, или же отразилась крайне слабо.

В японском календаре, как я уже говорил выше, больше всего религиозных праздников, буддийских и синтоистских, хотя низший слой населения, при своем полном неведении и равнодушии к религиозным вопросам, даже не понимает настоящего значения этих праздников. С него довольно и того, что наступает мацури (праздник) и можно воспользоваться случаем повеселиться, провести весь день на улице, нарядиться в лучший костюм и пображничать с родными и знакомыми.

Единственный праздник, значение которого понимается всем населением, это праздник мертвых, или то, что называется у нас поминовением усопших.

Хоти новое японское правительство официально восстановило древнюю религию страны – синтоизм, но народ еще не отрешился от буддийских верований, господствовавших в Японии в течение многих столетий, вплоть до реставрации.

По верованию буддистов, души мертвых возвращаются на землю ежегодно в августе месяце и пребывают на ней три дня, причем посещают свои семьи, родину и любимые места и только на третий день вечером возвращаются к себе в другой мир.

Этих духов нужно, по понятиям японцев, принять получше, и поэтому ни один праздник не празднуется так торжественно, как праздник мертвых, особенно здесь, в древнем Киото.

Когда в средних числах августа я снова приехал в Киото после продолжительного путешествия по другим местами, то глазам моим представился уже не прежний однообразный город, а совсем другой, каких-то волшебных красок.

На улицах, по всем направлениям, виднелись пестрые флаги, знамена и фестоны: фасады домов были разукрашены длинными рядами пестрых фонариков разных величин и форм, терраса каждого дома была декорирована цветами. Цветы и бумажные гирлянды особенно роскошны были на таких домах, где в истекшем году был смертный случай.

Заглянув в маленькие домики с раздвинутыми тонкими стенами, я увидел перед небольшими фамильными алтарями, посвященными памяти умерших, благовонные светильни, легкий дым которых струился тонкими нитями, и рядом с ними – маленькие фарфоровые чашечки с рисом и рисовой водкой – пищей и питьем для мертвых. В богатых яшики (дворцах), равно как и в бедных хижинах, в задних комнатах лавчонок, в мастерских – везде душам умерших ставится такое угощение, и при этом не заметно было и признака набожности или печали.

По улицам двигался народ в длинных праздничных нарядах; мужчины – в темных кимоно, в виде халатов, женщины – с пестрыми зонтиками и веерами, девушки – в светлых платьях и красных нижних юбках, напудренные и нарумяненные так, что их лица похожи на кукольные: маленькие, еще пестрее наряженные ребятишки в большом количестве бродили среди взрослых.

Когда, сидя в своей двухколесной тележке, я поворачивался на перекрестке в какую-нибудь улицу, то общий вид ее представлял собою необыкновенно красивую картину.

Солнечные лучи освещали всю эту массу красных, желтых, синих и зеленых зонтиков. Тысячи таких же пестрых халатов, двигающихся взад и вперед, играли на цветочных гирляндах и веерах, колыхающихся в тысячах рук. Эта разноцветная толпа двигалась между рядами домов, точно огромный цветник. Когда я въезжал в эту толпу, то всюду встречал только веселые лица, старики весело смотрели, молодые девушки, эти очаровательные мусмэ, хихикали, а нарядные дети смеялись, прыгали и плясали, как будто происходило какое-нибудь веселое торжество, а не праздник мертвецов.

Большинство публики направлялось к кладбищу. Там, между длинными рядами совершенно одинаковых надгробных плит, воткнуты были, возле каждой могилы, бамбуковые шесты, стволы которых увешаны были свежими цветами.

В этой жизнерадостной толпе незаметно было ни благоговения, ни страха к этому месту упокоения ближних. Смеясь и весело болтая, бродили они там, заменяя кое-где увядшие цветы свежими, привязывали пестрые фонарики к шестам или ставили масляные лампочки на надгробные плиты, потому что вечером этого третьего дня праздника мертвых душам умерших надо было осветить дорогу в мрачную страну вечности.

Как только смерклось, все кладбища, так же,