Япония и японцы. Жизнь, нравы, обычаи - Эрнест фон Гессе-Вартег

удивлению, один из осаждавших меня в Киото торговцев вынул из своего узла такие же куранты; я предложил ему половину того, что стоила мне последняя моя покупка, т. е. семь с половиною марок, и он без всякого торга согласился на это. Когда я неделю спустя приехал в японский Бирмингем – Осаку – и пошел осматривать местный промышленный музей, то первое, что мне бросилось в глаза, мои куранты; но на них была обозначена цена… две марки.

Я купил и эти и еще другие, потому что такими подарками, стоящими в Париже пятьдесят франков, я мог произвести сильное впечатление на моих друзей. Надо надеяться, что никто из них не прочтет этого признания.

В таком городе, как Киото, в стенах (деревянных и бумажных) которого находили приют пятьдесят королей, в этом древнем городе, бывшем столицей в течение почти тысячи лет, должны были, конечно, сохраниться дворцы этих королей и высшей аристократии, несмотря на то что уже несколько десятилетий прошло, с тех пор как все они покинули Киото.

В Нагое, в Фукуяме, в Окаяме я любовался большими, замечательно живописными замками бывших владетельных князей, уцелевшими, несмотря на страсть к разрушению всего старояпонского у нынешних вандалов. Все это, большей частью, пирамидальные многоэтажные пагоды, окруженные большими стенами и рвами. Как же должны были быть великолепны императорские дворцы! В Токио им придают много важности, и, чтобы получить разрешение осмотреть их, я должен был хлопотать у японского правительства через посредство германского посольства.

Заручившись надлежащими пропусками, написанными по-японски и обильно украшенными четырехугольными красными печатями, я поехал в один прекрасный день, прежде всего, к лежащему в северной части Киото дворцу Госё. От внешнего мира его отделяет высокая стена с шестью воротами. Пройдя через ворота Высочайшей кухни (Ни-дайдокоро-га-мон), я очутился в большим, пустом дворе, где еще тридцать лет тому назад стояли дворцы кутов, т. е. князей – родственников микадо. Они пали жертвой революции сверху. Придворный служитель встретил меня низкими поклонами и повел в бюро, где освидетельствовали мой пропуск и вписали мое имя в книгу. После этого мы отправились через большие, усаженные деревьями дворы к голой одноэтажной постройке, окруженной широкими нереидами, которую я и принял было за Высочайшую кухню или за помещение для прислуги.

Но оказалось, что это-то и был дворец. Я должен был переменить свою обувь на мягкие домашние туфли с бархатными подошвами – предосторожность, которую я понял лишь после, когда увидел полы коридоров и других жилых помещений, местами отполированные, как крышка рояля, местами покрытые нежными соломенными циновками. С чувством благоговения проходил я по длинным коридорам, стены которых представляли собою деревянные рамы, обтянутые белой бумагой. Я ведь должен был видеть приемный и тронный залы самой старой королевской династии в мире. Какие сокровища, какие высокие произведения искусства должны были храниться здесь, в самом знатном дворце этой страны искусств, как радовался я ожидавшему меня зрелищу! Мой проводник отодвинул бумажную ширму и предложил мне зайти. Я увидел большую, низкую комнату, в одном конце которой была эстрада вышиной до колен. На эстраде был низенький шатер из выцветшей шелковой материи, увешанный черными лентами. Решительно никакой мебели не было. Здесь мой проводник тихо сказал мне, что мы в тронном зале и что этот шатер – не что иное, как царский трон…

Он отодвинул бумажную стену, и я увидел вторую бумажную комнату без всякой меблировки; это был… приемный зал; третья бумажная комната без мебели – столовая; четвертая – спальня. Нигде ничего, кроме бумажных стен, мягких плетеных циновок на полу и очень красивых, резных и богато разрисованных деревянных потолков. Вот и все!.. И таких комнат было тридцать или сорок, и только в некоторых из них была стенная живопись, изображающая с большим вкусом и с замечательной точностью деревья и всевозможных зверей; но нигде ни кровати, ни стола, ни вазы, ни бронзы, ни цветов.

В одной комнате стена была украшена живописью, изображавшей веера, разрисованные с таким вкусом, с таким гармоничным сочетанием цветов и форм, что я не мог наглядеться на них.

Мною овладели такие же чувства, как тогда, когда я посетил в Сахаре и Бибан-Эль-Мулюке (в Египте) королевские гробницы. Там также пустые комнаты, и они также украшены свежей стенной живописью. Но, как там, так и здесь, мне казалось, что между настоящим и теми людьми, которые жили в те времена, когда сооружались эти здания, лежат целые тысячелетия.

А этот бумажный дворец – разве не королевская гробница? Разве это – не могила старой Японии, которая несравненно привлекательнее, интереснее и живописнее своими людьми и культурой, чем современная Япония, отшлифованная Европой?

Гораздо красивее, величественнее и индивидуальнее царского дворца находящийся недалеко от него дворец сёгунов Нидзё. Военная власть прежних вице-королей оставила по себе следы в виде окружающих их укрепленных стен с угловыми башнями в форме пагод. В путеводителе дворец Нидзё называется «золотым сновидением», вероятно, только благодаря богатой позолоте потолков и отдельных брусьев в комнатах. Комнаты там больше и выше, живопись ярче и смелее, и местами она необычайно красива.

В общем, здесь все богаче и аристократичнее. Сияющий золотом приемный зал сёгунов просто ослепителен, и мысленно я легко мог себе представить величественную картину, как эти, лежащие теперь во прахе, но некогда могущественные властители, одетые в великолепные костюмы, принимали феодальных князей страны; картина, равной которой по блеску и своеобразию не могло быть нигде в мире.

Но где же теперь все это? В один прекрасный день все прежнее было упразднено; и все, что теперь осталось от былого, это только дворец сёгунов, – это все еще, несмотря на свою пустоту, импонирующая оболочка.

Гораздо интереснее всех этих дворцов множество приютившихся в Киото буддийских и синтоистских храмов; их там не меньше трех тысяч, а находящихся при них священников восемь тысяч. В этом отношении Киото может действительно назваться Римом, и здесь есть даже свой папа в лице Великого Бонзы секты Син, главный храм которой – прелестный Хигаши-Хонгважи.

Я проводил целые дни в осмотре разных храмов с тысячами статуй Будды разных величин, с бронзовыми богами и богинями, с жертвенниками и с жадными, по виду далеко не святыми священнослужителями. Молящихся я редко встречал в этих храмах; главными посетительницами были женщины, и, насколько они готовы жертвовать для богов всем, я убедился при ознакомлении с историей сооружения упомянутого храма Хигаши-Хонгважи.

Постройкой этого гигантского здания, одного из величайших в Японии, было занято множество рабочих.

В одном углу двора лежали два тюка, в человеческий рост, с толстым черным канатом. Подойдя к нему ближе, я заметил, что он был сплетен из волос.