Япония и японцы. Жизнь, нравы, обычаи - Эрнест фон Гессе-Вартег

как улицы и дома, осветились яркими разноцветными огнями сначала слабо, а потом сильнее и сильнее. Сотни тысяч бумажных фонарей горели вдоль домов, которые также казались большими фонарями благодаря своими бумажным стенам. К этому присоединились еще фонари в руках гуляющей по улицами публики и те, которые были прикреплены по обеим сторонам бесшумно двигающихся ручных тележек. Вся эта давка представляла собою нечто особенное, фантастическое: отсутствие на улицах экипажей и лошадей; своеобразные звуки хлопающих по земле деревянных туфель: освещенные красным, синим или желтым цветом фонарей фигуры с странными чертами лица: белые, раскрашенные, как маски, лица женщин – все это производило впечатление, будто все эти люди воплощали в себе те души, которые пришли из другого мира и проводили на земле последние часы перед возвращением в неведомый мир души, в нирвану: мне казалось, будто Киото из живого города превратился в город привидений.

Мне стало как-то жутко среди этой многочисленной толпы, среди которой я был единственным европейцем, и я велел везти себя домой, в отель «Киото», чтобы из окна моей комнаты в верхнем этаже полюбоваться общим видом города.

Когда я пришел к себе, то из окна увидел огонек, мерцающий на черном утесе, возвышающемся как башня в восточной части города, за Маруямой. Этот далекий огонек колебался, как огромный факел на крутом обрыве Даймондзи-ямы; затем появился другой, третий и, наконец, целые дюжины их, точно блуждающие огоньки, замелькали то здесь, то там в вышине, словно освещали дорогу на тот свет. Все эти огни, мерцающие и колеблющиеся от дуновения ветра, то потухая, то опять зажигаясь, скоро соединились в правильные ряды и линии, которые соединялись и скрещивались и, наконец, образовали китайское слово «дай» (немного похожее на закрученную букву А), состоящее из огромных огненных линий на высокой горе.

В то время как там составлялось это огненное слово, на других горах появлялись во мраке другие огненные фигуры в виде зигзагов молнии, джунков, пагод, букв, арок и т. п. Дальше к западу, вероятно, на черных склонах Арамиями, появилась огромных размеров арка, или, как ее называют в Японии, тори с высокими огненными столбами и перекладинами почти такой длины, как мост. Куда ни взглянешь, везде гигантские сверхъестественные огненные изображения: на всех высотах, окружающих лежащий в глубокой котловине город, и на его улицах, – всюду длинные линии целых мириад разноцветных огней пересекаются другими, точно это действительно души умерших, спешащих к этим огненным воротам. И над всем этим нависала темная беззвездная ночь.

И только тогда, когда мои глаза освоились с этим странным морем огней, я заметил, что на окружающих крышах домов, на храмах и пагодах стояли темные молчаливые фигуры, точно смертные оболочки тех душ, которые ходят внизу по улицам. Но когда зажглись огни гигантской «тори» и когда засияло слово «дай», тогда из груди этих людей, все время наблюдавших эту феерию с крыш, вырвался крик восторга, подхваченный кишащей на улице толпой; энтузиазм этой экспансивной толпы прорвался и разразился громовыми восклицаниями.

Спустя полчаса многие огни начали бледнеть и гаснуть, длинные линии опять разделились на отдельные огоньки, яркое сияние превратилось в красный догорающий жар, как струящаяся по склонам вулкана лава, потом и это погасло, оставив только кое-где, в виде светящихся точек, маленькие огоньки, точно не поспевшие за другими души, застрявшие где-нибудь на дороге.

Потом опять наступила темная ночь, но перед моими глазами долго еще стояли эти огненные знаки; то же самое бывает, когда долго смотришь на солнечный диск; его видишь потом даже с закрытыми глазами.

Воистину эти жирные, ленивые, предприимчивые буддийские бонзы знают народ и умеют поддерживать в нем интерес к великолепию храмов. Целые столетия монахи находящихся на окружающих Киото горах монастырей заставляли все безобидное население окрестных деревень таскать в течение круглого года поленья дров и складывать их по склонам гор так, чтобы из них составились определенные фигуры. Можно себе представить, какую массу дров надо было перетаскать, когда каждая из длинных линий слова «дай» равняется двум третям километра…

Я снова вышел на улицу и смешался с толпой, направлявшейся к широкому руслу Камогавы. Камогава, представляющая собой в жаркое время года безводное, каменистое русло реки в самом центре Киото, в то же самое время служит местом сборищ и увеселений. На этот раз в середине русла протекал довольно значительный ручеек, так что веселая толпа народа могла наслаждаться гуляньем и на воде и на суше.

Когда я вышел из длинной и переполненной народом улицы на мост Камогавы. то невольно остановился ослепленный зрелищем русла этой реки. Мне казалось, что передо мной огромный бальный зал, в котором происходит веселый маскарад, гораздо живее, блестящее и великолепнее, чем европейские балы в сезон карнавала.

На обоих берегах реки почти непрерывно тянулись ряды чайных домов, ресторанов, лавок, театров, более или менее открытых со стороны реки и освещенных бесчисленным количеством разноцветных фонарей. Такие же балаганы, почти сплошь усеянные фонарями, находились и в самом русле реки, и между этими балаганами и теми, которые расположены на берегу, висели арки из фонарей; даже вдоль самого ручья протянуты были цепи фонарей; фонарями украшены также открытые эстрады, на которых подвизаются танцовщицы, актеры и фокусники, фонари болтаются на лодках, в которых катается публика по реке, и мелькают в руках гуляющей публики; всюду жизнь, краски, свет, движение, смех, пение, музыка, и все это – на протяжении квадратного километра.

Но это еще не все.

Медленно пробирался я через мост к самой веселой улице святого японского города, к Терамати-дори, где каждый дом посвящен веселью. Над всей улицей висят бамбуковые циновки, прикрепленные к лесам, и с этих потолков и с карнизов домиков спускается множество керосиновых ламп, стеклянных и бумажных фонарей, так что на улице светло, как днем. Чайные дома, переполненные актерами, гейшами, певцами и танцовщицами, и в будни привлекают к себе жизнерадостный народ, а тем более сегодня, в день великого мацури – праздника мертвых! Каждое заведение, каждый чайный дом, каждое местечко было переполнено веселыми людьми, пришедшими полюбоваться представлениями артистов.

Ни в одном японском городе нет таких красивых гейш, таких хороших танцовщиц и таких ловких акробатов и фокусников; и все эти тысячи артистов исполняют сегодня свои лучшие номера.

Японцы очень любят пикники: и вот несколько семейств соединились вместе, чтобы в русле Камогавы провести вечер на свежем воздухе; они пригласили гейш, чтобы те увеселяли их танцами и пением. Такие живописные группы попадались тут на каждом шагу. Зрители усаживаются на земле на корточках в кружок; с ними и одетые по-праздничному дети (даже самые маленькие