Две Луны и Земля - Елена Щелканова

Книга оказалась Библией на русском. Я прочитала Ветхий и Новый Завет, особое мое внимание привлек Апокалипсис. Я прочитала его раз десять, найдя все признаки грядущего конца.

Теперь я знала все: кто такой Иисус, что такое грех, и что такое второе пришествие. Второе пришествие, кстати, совершенно точно ожидалось со дня на день. Чтобы все переварить, я стала много гулять одна.

– Ну все, тронулась! – заламывала руки бабушка. – Эти сектанты, будь они прокляты, кто их вообще до детей допустил? Сдать бы их всех в милицию, аферистов сраных!

– Симуша, любовь моя, ну что ты так переживаешь? Пожалей себя, Симочка, – ласково утешал дядя Миша.

– Миша, еж твою! Какой там Господь любит нас всех? У нас разный Господь! Где это видано, чтоб всех! Как мне объяснить этому шлимазлу, что к нам это не относится?!

– Симуша, пойдем покурим!

– Пойдем, Миша, сердце мое не выдержит, помяни мое слово. Я не переживу это лето.

Но на этот раз аргумент «К нам это не относится», с которым родители так бездушно отобрали пару лет назад у меня Рождество и чудо, не сработал. Прочтя Ветхий Завет, я поняла: «Еще как относится». Более того, осознав с помощью логики, что мы с Иисусом, вроде как, являемся представителями одной национальности, я окончательно и бесповоротно уверовала, и не чувствовала за это никакой вины. Наконец-то я поняла, кому надо молиться. Это было большим облегчением.

Однако, одной веры оказалось мало, сразу посыпались испытания, в Библии четко говорилось: «Идите и проповедуйте людям. И терпите гонения». Когда я представила себе, что начну проповедовать Библию в школе, мне стало плохо. Дело было даже не в гонениях, снова всплыл старый кошмар с Софой, которая вызывает мне санитаров, и меня уже ждёт психушка и смирительная рубашка. Под гнетом греха я окончательно сникла. Я слишком слаба, я не смогу проповедовать Библию. И когда Господь придет, он не возьмет меня в царствие небесное.

Нашим миссионерам выделили палату в старшем корпусе. И начался неизбежный процесс ассимиляции. Видимо, изначально предполагалось, что миссия в двадцать человек распространит свет веры на все три сотни воспитанников лагеря. Но вышло, как часто бывает, наоборот, тьма поглотила свет, даже не поперхнувшись. Уже через неделю все парни-сектанты на дискотеке взасос целовались с пионерками, курили за рубкой клуба и бегали за пивом на станцию, потому, что им разрешалось выходить за территорию, а пионерам – нет.

К концу смены их стало не узнать. Все их американские шмотки выменяли, украли или взяли поносить, и они оказались каким-то удивительным образом не отличимы от всех нас. Голодные, хищные, циничные, оборванные, за смену помывшиеся всего один раз, да и то в реке, уже без лучезарных улыбок. Думаю, в то лето, они много узнали о жизни. В последнюю ночь у них украли все, что по каким-то причинам не украли за целую смену.

Домой они уезжали абсолютно свободными от мирского, что значительно облегчало их путь к Всевышнему.

Судный день

Даже от Лены я такого не ожидала, – бабушка хлопала себя по бокам. – Даже от этого ацелохеса.10

Бабушка гремела посудой.

Я снова всех удивила.

В начале учебного года вдруг впервые выдали стипендию отличникам. Точнее, единственной отличнице в школе, – мне. Я держала в руках свои первые сто рублей.

Почему-то, страшно растерявшись от открывшихся перспектив, я в гордом одиночестве пошла в книжный и купила детскую Библию.

Книга была полностью цветной, на вощеной бумаге. Я еще никогда не видела таких шикарных изданий. Я осторожно проводила рукой по гладким страницам и принюхивалась. Заполняла легкие ни с чем не сравнимым запахом новой дорогой книги. На содержательную часть у меня тоже имелись большие планы. Мне с лета нужно было разобраться во всем, что я поняла из взрослой Библии, особенно подробно я хотела изучить Апокалипсис. Возможно, я что-то упустила или не так поняла.

«Ну все, Господи! – причитала бабушка, – как эти проклятые сектанты задурили ребенку голову! Чтоб они подохли все! Чтоб им пусто было! За свои деньги покупать то, что раздают бесплатно!» Тут бабушка угодила не в бровь, а в глаз, у моей книги сзади красовалась надпись «не для продажи». Видимо кто-то поживился бесплатными книгами очередной миссии и сдал партию в книжный. «Библия, конечно, к нам отношения не имеет, – примирительно выдал папа, – но книга хорошая, красочная. Как сборник сказок можно почитать». Папа уважал все книги, даже Библию. И втайне, наверное, радовался, что я купила не одежду.

Я сама удивлялась своей покупке. Мне требовалось столько вещей, что я просто не представляла, с чего начать. Маринка не давала мне покоя: «Ну, что ты купила?» Любую покупку требовалось тут же предъявить, иначе, это никакая не дружба. Поэтому, я соврала, что начала копить на туфли и пообещала себе, что следующие сто рублей пойдут именно на них. В классе кроме Марины никто не обратил внимания на мою стипендию. У всех были другие проблемы.

В том году наш класс охватила эпидемия абортов. Девчонки приходили с утра зарёванными и в темных очках, Светлана Андреевна вызывала их в свой кабинет, и всякий раз ее лицо было покрыто алыми пятнами, а губы дрожали.

Мы все знали и тоже ходили на переменах, опустив головы и стараясь говорить тихо и не смеяться, выражая солидарность.

Потом пропала новенькая девочка Савичева. В школу пришла милиция и допрашивала нас всех. Доронина и Королева авторитетно выдали, что Савичева гуляла с парнями не из нашей школы, со взрослыми, причем с теми, кто ездит на тачках. Нас с Маринкой потрясло множественное число этих парней на тачках. Савичева через три дня нашлась. Оказывается, она спонтанно уехала с кем-то из кавалеров на дачу и забыла предупредить родителей. Доронина и Королева смотрели на Савичеву с презрением, в их системе ценностей такие загородные прогулки без любви, (а все почему-то сразу определили, что без любви), считались просто проституцией. Другое дело с любовью, она служила всему оправданием. Поэтому, когда пропала Савичева, мы не ходили опустив головы и не выражали солидарность. И только Светлана Андреевна все равно не могла унять дрожь в голосе и скрыть нервные красные пятна на лице.

Макс Шум нюхал клей и бензин. Его страсть к рисованию, наконец, обрела