Две Луны и Земля - Елена Щелканова

И вот тут-то и встал главный вопрос: «Что есть важное?»

При тщательной проверке оказывалось, что все, что я рисовала карандашом, не заслуживало раскрашивания этими фломастерами. К тому же, все мои рисунки я сравнивала с роскошными платьями, которые рисовала Оля, и сравнение оказывалось не в пользу моего творчества. Мне-то раньше казалось, что она так красиво рисует из-за этих фломастеров, а теперь, когда они появились и у меня, стало ясно, что дело в чем-то другом.

Поэтому, фломастеры я на время отложила, просто любоваться на них тоже доставляло мне огромное удовольствие, и, чтобы повысить своё мастерство в рисунке, нарисовала простым карандашом два портрета, бабушкин и папин, оба в профиль.

«Вот так я буду выглядеть в гробу, – сказала бабушка, посмотрев на свой портрет. – Спасибо, Леночка. Напомнила, что мне недолго осталось».

А мама так испугалась, увидев папин портрет, что не дала ему даже взглянуть.

– Сенечка, Лена еще не дорисовала, рано о чем-то говорить, – суетилась мама, закрывая собой меня с портретом.

– Сенечка отлично получился, – веско сказала бабушка, заглянув маме через плечо. – Лучше, чем в жизни. Молодец, Леночка!

Больше портреты я не рисовала.

Фломастеры пролежали лет двадцать нетронутыми и благополучно засохли.

Тридцать две точки стали единственным важным, что я ими нарисовала.

Мария

С утра бабушке позвонила Анна Ивановна.

– Сима, Мария умерла.

Бабушка собралась с мыслями.

– Сима, Мария умерла, ты меня слышишь?

– Слышу, не глухая. Как она умерла?

– Просто свалилась и умерла, ты же знаешь Марию.

– Да, – бабушка грустно рассмеялась. – Она даже спала как конь, стоя. Так и умерла. Был человек, и нет человека.

– Сима, что будем готовить на поминки? Предлагаю десять пирожков с капустой, десять с фаршем и десять с яйцом.

– Не ерунди, Аня, где ты возьмешь фарш?

– Если я говорю, с фаршем, значит, знаю, где его брать.

– Хорошо, и давай все-таки еще десять с рисом.

– Мине ты позвонишь?

– Позвоню! Что-то сердце закололо, пойду корвалола накапаю. Я буду следующей, Аня, помяни мое слово.

– Ты всех переживешь, Сима. Иди Мине звони.

– Мина, привет! Мария умерла.

– Что ты, Сима?!

– Был человек, и нет человека.

– Ох, что-то мне нехорошо сердцем стало. Дай, валидол приму.

– Я уже корвалола накапала.

– Что будем на поминки готовить?

– Ну, мы с Анной Ивановной посчитали десять пирожков с капустой, десять с фаршем, десять с яйцом и десять с рисом.

– А фарш где брать?

– Голубиха сказала, фарш достанет.

– Давайте еще десять с рыбой?

– Вечно ты, Мина, с этой рыбой. Мы же не кошки.

– Хорошо, Сима, тебя не переспоришь. Пойду, прилягу. Я уже и сама, еле-еле, только ради Леши живу. Кто его растить будет?

– Ему тридцать лет, Мина!

– Не тридцать, а двадцать семь. Дети – всегда дети, Сима.

– Да, Мина, тут ты права! Колорадские жуки, вечно будут на наших больных руках. Вечно.

Марии не стало. Был человек, и нет человека.

Папа опустил руку

К двенадцати годам стало безоговорочно ясно, что папе не удастся сделать из меня Человека.

Он списывал это на то, что бабушка не давала меня пороть. Хоть ему и удавалось отвешивать мне затрещины и оплеухи, о порке, конечно, речь не шла, бабушка бы никогда такого не позволила. Она и оплеухи не позволяла, но беда заключалась в том, что пока она успевала прибежать на подмогу из своей комнаты, как рассвирепевшая тигрица, у которой обидели детеныша, я уже успевала получить по уху.

С таким воспитанием без порки, не удивительно, что я выросла ленивой, корыстной (интересовалась только деньгами и вещами), наглой и к тому же глупой. Пятерки мне ставили только на фоне общей деградации, потому что, их надо было хоть кому-то ставить. Одно сплошное разочарование.

Но даже в такой плачевной ситуации папа не опускал руки. Он не прекращал попыток меня воспитывать. Педагогических инструментов оставалось очень мало. Оплеухи украдкой – это в качестве кнута, и вечернее чтение – в качестве пряника.

Вечернее чтение с папой я очень любила и ждала. Было одно НО. Так как чтение было единственным нашим совместным ритуалом и единственным рычагом давления, папе приходилось выжимать из него все воспитательные возможности. Любая моя провинность, начиная с утреннего подъема и заканчивая вечерним умыванием, учитывалась при принятии решения: состоится ли сегодня вечером чтение. Обычно к вечеру у меня накапливалось такое количество провинностей, что речь о чтении даже не поднималась. Иногда провинности оказывались так велики, что чтение сразу отменялось на неделю вперед. Карманных денег мне не давали, одежду и игрушки не покупали, увеличить количество и качество оплеух было невозможно. Что еще оставалось папе?

Я быстро поняла, что стать настолько хорошей, чтоб мне каждый день читали, у меня не получится. Поэтому, я расслабилась. Я грубила родителям, ложилась спать, когда хотела, мы с бабушкой смотрели сериалы и иногда засыпали, сидя перед экраном, отказывалась есть, уходила гулять без спроса, говорила по телефону часами, в ответ на оплеухи страшно обзывалась и бросалась давать сдачи. Но при этом, глубоко в душе, я мечтала, сегодня папа вдруг простит мне этот день и все прошедшие дни за двенадцать лет и почитает мне так, как будто я хорошая. Конечно же, этого не происходило.

Однажды летом мы поехали за грибами из Соснового в Лугу. В Луге мы знали грибные места еще с нашей поездки в дом отдыха. Путь до Луги казался нам близким, прошлый раз на крыльях мечты мы преодолели его незаметно. На этот раз крыльев уже не было, да и грибные места не оправдали наш ожидания. Мы предвкушали, как посмотрит на нас бабушка. «Это ради этих четырех грибов вы ехали четыре часа? По грибу в час? Вот бы мне столько свободного времени! Вот бы мне всю жизнь на всем готовеньком!»

Бабушке белые грибы таскала по дружбе Елена Федоровна, бухгалтер. Она была из тех людей, кто находил грибы просто под ногами, вообще не важно где.

Мы к таким людям не относились. Поэтому, мы потратили на дорогу часа четыре, чтобы найти один белый