Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов

– Ну а ты чем за эти годы отличился? – спросил председатель. Дементий похвалился:

– Если я стану перечислять, пальцев на руках и на ногах не хватит!

– А ты перечисли, – вроде как подбодрил его председатель.

Дементий посмотрел на потолок, как будто там было записано все, что он сделал для Белой пади, потом наткнулся в зале на холодный, презрительный взгляд Петра Ивановича, который, казалось, говорил: тронешь – пощады не будет! Да и как Петр Иванович должен смотреть теперь на своего соседа, – конечно же, только плохо, а стало быть, и Дементий будет смотреть на Петра Ивановича так же. Теперь они – враги.

А может, все это померещилось Дементию – и взгляд Петра Ивановича, и то, что Петр Иванович так думал о Дементий, и то, что они стали врагами? И ему вдруг захотелось, чтобы ничего этого не было, – ни ночных хождений около дома Мезенцевых, ни этого собрания, и чтобы его отношения с Петром Ивановичем и со всей деревней оставались прежними. Вот же Петр Иванович сидит, как всегда, чуть-чуть улыбается, будто они и не ругались… А ведь правда не ругались, можно сказать, из ничего сыр-бор загорелся!

Когда собрание только началось, Дементий видел: победить Петра Ивановича – это победить всех, кто сидел в клубе. И не потому, что так уж все до одного были за Петра Ивановича, – такого не должно быть, считал Дементий, но так уж получилось, что сначала все были против Дементия, а сейчас, он считал, кое-кто и на его стороне. Председатель, казалось Дементию, уже не смотрел так любезно на Петра Ивановича… И потом… кто такой Петр Иванович для председателя колхоза? Чужой человек. А Дементий – свой, Дементий в колхозе работает. Действуй, сказал себе Дементий, только помягче, а то опять накинутся все разом и заклюют как паршивого цыпленка.

– Я буду разом говорить – и про себя, и про Петра Ивановича.

– Можно разом, можно отдельно, лишь бы правда была!

– Правда будет, – пообещал Дементий.

Интерес к Дементию усилился, все стали ждать, что он расскажет, как чудил по ночам около дома Мезенцевых. И все недоуменно стали смотреть на Дементия, когда он начал очень уж откуда-то издалека.

– Все вы знаете, как в тридцатых годах Петр Иванович был секретарем сельсовета. Такого смелого человека я в то время больше не видел… И тут бы, конечно, кому-то не плохо спросить: «А ты, Дементий Корнилович, ты что в это время делал?» Я бы ответил: «Работал в колхозе и день и ночь». Сделали Петра Ивановича учителем. Ничего не скажу, учит он в две смены, вечером ликбез ведет, в конторе и в школе лекции читает-рассказывает, что делается на земном шаре… Летом Петр Иванович с мужиками и бабами в лесу, как будто он не учитель, – сено косит для колхоза! А я что, сижу сложа руки? Нет, я работаю в колхозе день и ночь. Не то что некоторые… А до войны и первые годы после войны, помните, как было на Седьмое ноября, на День Красной Армии? И ученики, и взрослые ходили колоннами с флагами и лозунгами! Кто это все делал? Петр Иванович. А после каждой демонстрации – обед в бригаде! И для детей, и для взрослых! А кто для обеда коз в тайге стрелял? Дементий Лохов.

– Не ты же один стрелял?!

– А я и не говорю, что один.

Чтобы не сбиться, Дементий даже не посмотрел в ту сторону, откуда раздался выкрик, и продолжал:

– Пока Петр Иванович был секретарем в сельсовете, на него было два покушения… А разве я не рисковал, когда в Саяны по графит ездил?! За зиму два-три раза с конем и с санями под лед провалишься! А потом едешь по морозу… На лес на всю зиму кого посылали? Меня. Кто был, знает: сколько раз за день лесиной может прихлопнуть?

– Лохов, – обратился к нему председатель, – ты же знаешь: колхозники давным-давно в Саяны за графитом не ездят, лесозаготовками не занимаются…

Дементий только этого и ждал.

– И Петр Иванович то же самое: ликбез не ведет, лекций не читает, на покос с нами не ездит, отпустит учеников – и лето сидит дома.

– На мой вопрос, Лохов, ты не ответил.

– Какой вопрос?

– Чем ты отличился за последние годы?

– А что тут отвечать: работал в колхозе и день, и ночь.

– А точнее?

– Строил.

– Что именно?

– А хоть бы этот клуб, гараж! Артезианский колодец! Дома колхозникам строил…

Дементий и половины не назвал того, что он сделал для Белой пади, но его перебил бригадир:

– Ты бы лучше себе дом построил, а то живешь, как до революции!

Благодерову было непонятно: Лохов – крепкий, умный, старательный мужик, а дом и все, что к нему прилегало, – стайки, баня, ворота, заборы на глазах заваливались, и он палец о палец не хотел ударить, как будто все это было, по словам же Дементия, не свое, а чужое.

– Ленился или некогда было? – спросил он у Дементия.

Тот бросил острый взгляд на председателя:

– Лени у меня никогда не было, это все знают. А время, если бы захотел, нашел бы.

– В чем же тогда дело?

– Интересу не было.

– Нет, Дементий Корнилович, ты ответь: почему не хотел построить себе дом?

– Некогда было.

– Но ведь строили же другие?

– За счет колхозного времени.

– И ты бы за счет колхозного времени…

– Совесть не позволяла.

– Хочешь сказать, что ты был самым сознательным на Белой пади?

– Я этого не говорил.

– Так выходит.

– Я не знаю, как выходит.

– Садись, – сказал председатель. В голосе Благодерова не было ни жалости, ни жесткости, просто он предложил сесть, и Дементий сел, довольный, что чаша весов вроде как опять стала клониться в его сторону. Председатель долго смотрел на Дементия: зачем ему понадобилось пугать Петра Ивановича? Объяснение Дементия, что учитель сам дал для этого повод, Благодеров отбросил, – и теперь снова все становилось непонятным. Уверенность, с которой Дементий смотрел на сидевших перед ним колхозников, еще раз подтвердила, что он даже на грош не чувствует себя виноватым.

Когда, казалось, все было сказано, все было переговорено, а Дементий так и не был положен на лопатки и даже, более того, пытался стать вровень с Петром Ивановичем, именно в этот самый нужный момент всех выручил Петр Иванович. Он еще ничего не сказал, а только молча поднялся, он еще только подходил к столу, застланному красной материей, повернулся лицом к залу и еще ничего не сказал, а все вздохнули легко, и у каждого